лавное в первый год учебы в семинарии – и это подтвердит любой её выпускник –найти правильную "нору". Не "крышу", а именно "нору", куда можно "зарыться". Проблема тишины и покоя более чем актуальна для общежития, где живут по 15 – 20, а то и больше человек в комнате, аудитории тоже не на одного учащегося рассчитаны, ну а в библиотеке столов – кот наплакал. И если хочешь здесь выжить – неизбежно начнёшь что-то придумывать. Вот и находят юные умы разными правдами – неправдами входы в какие-то нежилые комнатки, комнатушки, углы, чердаки, подлестничные пространства – лишь бы можно было уединиться и спокойно посидеть час – другой за книгой или конспектом лекций.
И вот, как-то на первом курсе семинарии захожу я в одну такую "нору" – а нора-то царская, официальная, "писарской" именуемая – и вижу картину, которая не может не веселить душу вечно голодного студента: приехал однокурсник из дома, и привёз с собой такой замечательный свеженький тортик. Чайник давно закипел, в кружки и стаканы разливается заварка – и, как полагается православным, творится молитва. Старший благоговейно крестит письменный стол с "яством" и "питием" – и в последний момент его рука вдруг так и застывает в воздухе, а на глазах – выражение искреннего ужаса. "Братцы, да что же мы творим! Сегодня же пятница!!! Постный день!" Коллизия, однако, или, как это говорится по-церковному, "искушение". Но это – еще далеко не конец. "Слушайте, а с тортом-то что теперь делать? Мы же его перекрестили – он же ведь теперь благословленный! Придётся всё равно есть – а вдруг он за сутки испортится?!" И это спасительное для голодных семинаристов слово легко и благодатно ложится на благочестивые сердца, отодвигаются стулья, торт быстро исчезает – хотя и остаётся в воздухе ощущение какой-то недосказанности. "Эх, братцы, грешники мы", – раздаётся чей-то робкий голос. Впрочем, ему никто не возражает – торта-то всё равно уже больше не осталось, – как и самой проблемы.
Про этот случай я вспомнил на приходе, когда одна из свежевоцерковлённых дам на полном серьезе озадачила меня вопросом, а куда приносить огрызки от освящённых на Преображение яблок. "Мне говорили, у вас в храме есть специальное место, где утилизируются всякие святыни". Ни больше, ни меньше.
Как это ни звучит парадоксально, но иногда даже для глубоко воцерковлённого человека освящение может восприниматься как... заражение благодатью: да-да, даже не "заряжение", а именно заражение благодатью как особой силой, резко контрастирующей и противопоставляющей себя окружающему обычному миру. И когда этот "заражённо-освящённый" предмет попадает в профанную среду – то если он и не "сдетонирует", то уж попрание святыни произойдёт неизбежно. Именно отсюда – неистребимая популярность среди верующих людей домов с печами, где всегда можно предать огню любую пришедшую в негодность святыню. Теперь не трудно догадаться, что происходит со скорлупой от пасхальных яиц, пакетиками от просфор, бутылочками из-под освященного елея и прочими священными кочерыжками. Ну а поскольку среди очень обеспокоенных защитой от козней внешнего мира и врага рода человеческого освящению подлежат абсолютно все предметы, связанные с жизнедеятельностью человека – включая обувь, одежду и т.п. – можно, дальше я мысль продолжать не буду?...
Простите, простите: зарекаюсь подшучивать над религиозными чувствами – а то и схлопотать можно. Просто очень хочется, чтобы некогда и в головах, и в сердцах прихожан выстроилась хотя бы приблизительная иерархия святынь и соответствующее отношение к ним. Ведь для Церкви главная святыня – Христос Спаситель, Который и преподаёт Себя Своим верным в Таинстве Его Тела и Крови – Божественной Евхаристии. И следующая за этим святыня – вовсе не просфоры, не святое масло, даже не иконы и тем более не освящённые кочерыжки, а – человек, который принимает в себя Самого Христа! Принимая Божественные Дары с трепетом и страхом Божиим, он становится не просто членом церковной общины, а Его реальными руками и ногами – если только эти руки и ноги делают то, что Он от них хочет. Мы – члены Его тела: и это утверждение апостола Павла – констатация практически физиологического факта действительного и действенного присутствия Иисуса Христа в этом мире, а вовсе не красивая аллегория. Присутствия "здесь и сейчас". Нет у Христа других "агентов влияния" в этом мире, кроме тех, кто становится сосудом Его благодати, имеет Его в себе "живуща и пребывающа", Его исповедует "едиными усты и единым сердцем", Им "живёт, и движется, и существует". И когда эта рука вместо поддержки еле стоящему на ногах от долгой службы ребёнку отвешивает хороший щелбан по лбу за то, что свечку от лампадки, а не от соседней свечи зажёг – едва ли она действует как Христова рука, даже если её хозяин только что отошел от Чаши. Когда руки-ноги в таком параличе – не только Голове худо, но и всему телу.
Всё, чем живёт Церковь – весь различный и богатый по формам и содержанию ритуал богослужений и келейной молитвенной жизни – важен лишь постольку, поскольку участвует в регулярном воспроизведении нашей личной Тайной Вечери, нашего теснейшего общения с Ним. Какой бы неочевидной ни казалась нам связь любой церковной святыни с Евхаристией – но только наличие этой тонкой и порой едва заметной ниточки и делает этот предмет – христианской святыней. Стоит только оборвать её – и мы тотчас оказываемся погружёнными в бесконечный магический водоворот "святынек", от которых в действительности есть только один прок – коммерческий.
...Так что же с огрызками? Я вспоминаю случай, который произошел с одним близким мне священником. Как-то освятил он машину, и буквально через несколько дней приходят к нему те же люди с нескрываемым возмущением. "Батюшка, вот вы нам машину освящали – а на следующий день в такую аварию попали, что машина даже ремонту не подлежит!.." – "А люди-то живы? Никто не пострадал?" – "Нет, хоть в этом, слава Богу, повезло! Ни царапины!" – "Так машину-то я для кого освящал – для неё самой – или для тех, кто в ней ездит?"... Надеюсь, я ответил на вопрос, куда девать "освящённые кочерыжки"?
Источник: Фома
