Александр Щипков: "70 лет церковь была в заключении, 70 лет понадобится на восстановление"

– Конечно, есть ряд внешних признаков, по которым можно указать на различия. Манера поведения, уровень образования, культурные наслоения. Изменилась манера живописи в храмах, иконопись. Даже запах поменялся в церкви.

– А какой был запах в той церкви, в которую пришли Вы?

– Это был совершенно неповторимый запах горклого софринского ладана, очень характерный, резкий запах смолы и угля. Очень русский запах – деревенский. Я скучаю по этому запаху, но его больше нет, он ушел навсегда, теперь мы окружены сладкими восточными, греческими ароматами, и появились гурманы, которые разбираются в ладане, как женщины в духах. Но повторюсь: это все внешнее. Неверующие люди тоже судят нас внешне. Мне, к примеру, говорят, что верующие темные, они ничего не читают, ничего не знают, не могут даже объяснить суть Троицы. Ну и что? В XIV веке люди вообще большей частью неграмотные были, но это не мешало им вести христианскую жизнь.

– А из внутренних изменений можно что­-то выделить?

– Есть одна вещь, на которую я бы обратил внимание, которая, действительно, поменялась. Скажем, в 1970­е годы мы причащались 3-­4 раза в год, будучи людьми новоначальными, только что пришедшими в храм. Церковные старожилы говорили нам: "Ну вы и дерзновенные, вы так часто причащаетесь!" А недавно я поймал себя на мысли, что причащаюсь сейчас – уже с детьми и внуками – практически каждое воскресенье. Как это произошло? Что­то существенное поменялось в ритме моей жизни, и не только моей. В воскресный день у Чаши сейчас много народа, приводят и приносят огромное количество детей. А раньше? Частой была картина, когда священник выходил с Чашей, а причастников не было. Он разворачивался и уходил в алтарь. Вот оно, главное изменение – изменилось отношение к Евхаристии. Мне кажется это чрезвычайно важным. Это новый евхаристический опыт, который еще не изучен и не осмыслен.

– Но если раньше быть верующим было опасно, то сейчас в какой­то мере быть верующим... модно. Люди, не имеющие опыта жизни в Церкви, в СМИ могут открыто называть себя верующими. Нет ли ощущения, что вера воспринимается поверхностно?

– Как оценить: человек глубоко верующий или нет? Где тот термометр, который эту разницу показывает? Этот глубоко, а этот неглубоко, а этот вот вообще о Христе не думает. Сегодня я о Христе думаю, а завтра на рыбалку поеду и буду о другом думать. В какой момент ты верующий, а в какой – нет? Или я верующий только когда молюсь? Иногда людей так жизнь прижмет, что бегом в церковь бегут, хотя еще вчера священников и Церковь ругали на чем свет стоит.

– Русская Православная Церковь была под давлением советской власти довольно долгое время. Считается, что точка отсчета начала возрождения церковной жизни – 1988 год. Как Вы считаете, восстановилась ли Церковь до какого­то прежнего уровня? И сколько еще нужно лет Церкви, чтобы восстановиться полностью?

– Времени на восстановление нужно 70 лет. Примерно столько, сколько продолжались гонения. Опытные психологи, которые работали с освободившимися заключенными, говорили мне (я сталкивался с этим, когда моя мама в 1983 году вернулась из тюрьмы и была в непростом психологическом состоянии): если человек провел в лагере три года, три года ему понадобится на реабилитацию. Наверное, по аналогии, и Церкви, которая находилась в заключении в течение 70 лет, нужно 70 лет на восстановление. Недаром есть народная мудрость – время лечит.

– Что нужно нам делать для того, чтобы Церковь восстановилась?

– Строить храмы, заниматься образованием людей. Ведь храм – это не только место, где мы собираемся: молимся, учимся, это еще и сакральные места на теле страны. Эти кресты – опорные точки России.

– А как быть с советскими отметинами, которые остались в качестве географических названий, священных коммунистических мест, они должны быть изжиты?

– Очень непростой вопрос. Когда­то я был радикален и считал, что нужно все обязательно убрать, вычистить. Потом я понял, что нужно очень спокойно и очень медленно все это изменять. Естественно, мне не очень хотелось бы жить на улице имени террориста Каляева и постоянно носить это имя с собой в паспорте в штампе о прописке. Здесь можно и поспешить с возвращением старых названий. Но советский период – это равноправный период нашей русской истории, его нельзя ни вычеркнуть, ни отказаться от него. Отказ от него – это предательство собственной истории, это предательство по отношению к тем людям, которые жили в этот период, за которых мы сегодня молимся, имена которых подаем на проскомидию.

Есть такие сакральные советские места, которые нельзя вычеркивать – Мамаев курган, Прохорово поле... Есть памятники советской эпохи очень интересные и значимые. Я, например, не думаю, что полное отсутствие памятников Сталину – это хорошо. Хрущев старался вычеркнуть его из истории по личным и идеологическим соображениям. Между тем Сталин победил немцев в Великой Отечественной войне. Не Жуков, а Сталин. А войну 1812 года выиграл Александр I, а не Кутузов. Кутузов и Жуков – великие полководцы, но они действуют волей главы государства. Маршалы побеждают маршалов. Императоров побеждают императоры. Поэтому с памятниками советской эпохи надо действовать аккуратнее, умнее и бережнее. Часто за борьбой с советским скрывается борьба с русским. Нужно быть внимательным, не дать себя обмануть.

– Иногда люди начинают оглядываться на историю и жалеть, что в данный момент нет каких­то старых обычаев, принципов построения церковной жизни. К примеру, приходилось слышать сетования о том, что приход должен сам выбирать себе священника, а не получать его "сверху".

– Конечно, выборность духовенства – весьма заманчивая вещь. Игра в демократию. Не буду углубляться, скажу только одно: если будут выборы, непременно будут использованы выборные политические технологии. На приходе будут разгораться невиданные страсти, и ничего хорошего из этого не получится. Поэтому пусть лучше священник будет назначенный, и ты это смиренно примешь. Если уж совсем контакта нет, можно же в другой храм ходить. Игра в выборность – это довольно опасная вещь, ненужные соблазны.

– Не могу не затронуть и еще одно любимое многими, но не понимаемое до конца слово – "соборность". Не раз Церковь пытались упрекнуть в ее отсутствии.

– Соборность – это наша возможность говорить что-­то, что будет услышано на верхних "этажах" Церкви. И это возможность говорить и делать нечто, что будет услышано и понято церковным народом. Это вопрос нашей внутрицерковной коммуникации, нашей способности слышать друг друга, реагировать на услышанное и принимать разумное решение. Когда говорят, что соборности в нашей Церкви нет – это неправда. Один из недавних примеров того, как работает механизм соборности – это обсуждение Критского собора. Несколько месяцев шло обсуждение, которое привело к определенным решениям. Соборность – это не какое­то мистическое благостное состояние, это сложнейшая работа, это труднейший диалог разных частей единого церковного организма, в результате которого принимаются какие­то решения. Это и есть соборные решения.

– Благодарим за интервью.