Анатолий Валерьянович Ахутин родился в 1940 г. в Ленинграде. Окончил химический факультет МГУ, а затем аспирантуру того же факультета по специальности физическая химия. Кандидат химических наук (1965). В 1965-1988 гг. работал в Институте истории естествознания и техники, в 1988 г. перешел в Институт философии, где работал до 1991 г. Со студенческих лет занимался философией, сначала самостоятельно, затем в различных кружках и семинарах. С 1967 г. член и сотрудник группы "Диалог культур" (www.bibler.ru), возглавлявшейся В. С. Библером. Группа долгое время работала как домашний семинар, с 1991 г. стала самостоятельным объединением (с 1996 г. – при философском факультете РГГУ) философов, психологов и культурологов, ведущих исследования по общей программе (результаты представлены в сборниках "Архэ", вып. 1-3). В настоящее время преподает на философском факультете РГГУ (курсы: "Начала античной философии" и "История философии как философия"). В 1993 г. избран действительным членом Российской Академии Естественных Наук по отделению "Наука и теология". Основные работы: "Дело философии", "Парадоксы культурологии" (http://www.bibler.ru/index.php?sec=akhutin).
– Анатолий Валерьянович, как Вы считаете, какое место занимает религия в современной культуре? Во-первых, в нашей, постсоветской, культуре и, во-вторых, в современном мире в целом.
– Вопросы для социолога, специалиста.
Встречный вопрос: что значит "религия"? Какая именно, в каком статусе: официальная, маргинальная или так называемая "религиозность"? И что значит "место в культуре"? То есть "в чем", собственно, "место"? Если в "цивилизованной жизни", то – за редкими и локальными исключениями – нужные институты есть: создаются учреждения, доступна соответствующая атрибутика, книги издаются без всяких ограничений. Есть все: от популярнейших текстов до академичнейших исследований. Если это называется культурой, то религия занимает нормальное место, как все прочие отрасли культуры. Проблемы существуют только внутренние – между конфессиями, сектами и т.д.
Если же культуру понимать как некое творческое состояние современности, то, по-моему, религия в этом контексте занимает, насколько я знаю, очень незначительное место.
Важнейшее, что необходимо принять во внимание, задумываясь над вторым вопросом, – совершенно новое состояние, в которое входит современный мир: он становится со-общенным, кафоличным. Я имею в виду не экспансию индустриальной цивилизации, именуемую глобализацией, а повсеместную сообщенность мира, нечто вроде общемировой совести. Нет теперь никакого хоть сколько-нибудь значимого события, которое не было бы сообщено всемирно. Все "в сети", все опутано всемирной паутиной (Internet). Человек, разделенный до сих пор по языкам, культурам, конфессиям, встречается с самим собой, радикально собой озадачивается. Среди его острых нужд, быть может, острее других стоит нужда в решающем самопознании. Состояние всеобщей осведомленности и неизбежной встречи разных культурных, интеллектуальных, духовных миров неизбежно сводит в решающий спор и разные открытия-откровения божественного измерения бытия. Уже невозможно замкнуть, огородить свое религиозное сознание так, чтобы в него внутренне не проникали голоса других, невозможно разойтись по разным монастырям с благочестивой верой в превосходство своего – истинного, вселенского – исповедания Бога. Вселенные встретились.
Речь никоим образом не идет о мирно-экуменическом признании друг друга, – внешне можно было бы обойтись таким цивилизованным (дипломатическим) образом. Но на этом фоне возникает вопрос: что мне делать с моим собственным сознанием? Рост фундаментализма есть почти рефлекторная реакция на ощущение, что "чужое" проникает внутрь, в средоточие моей "верности". Альтернатива здесь одна: или чудовищные столкновения – конфликт уже не цивилизаций, а неких народов-богоносцев (конфликт, которым, разумеется, привычно воспользуются политики в своих целях, отнюдь не благочестивых), или отважный риск нового Бого- и само-познания. В незримой, но уже произошедшей встрече вероучения словно выносятся за скобки, чтобы дать сказаться неслыханному слову Бога и быть готовым (и способным) его услышать. Внимание, открытые уши, готовность к неожиданному становится сейчас бесконечно важнее глухой ортодоксии.
– Есть ли у Церкви шансы снова завоевать массы людей?
– Если перед Церковью стоит цель – "завоевать массы людей", то конечно шансы есть: на то массы и массы, чтобы завоевываться. В особенности если эта цель будет поддержана властью, то есть если силы Церкви будут взяты на вооружение властью, а силы власти – на вооружение Церковью, чтобы вместе "завоевывать массы людей". Если завоевывать возьмутся вместе Президент, Патриарх и Прокурор, если Патриарх благословит полицию, а Прокурор станет блюстителем духовности (что намедни – пишу 23-го января – и произошло www.religare.ru/news13837.htm) – то ничто не устоит, и масса будет завоевана со всеми вытекающими для завоеванных последствиями. Православие вместе с Самодержавием создадут себе Народность.
Чтобы РПЦ завоевать массы, надо всего лишь отдать Богово – Кесарю. Все прочие проблемы будут автоматически решены: ни у "и", ни у "или" не останется ни малейшего шанса "завоевать" кого бы то ни было. Куда там Великому Инквизитору до этой троицы – Президент-Патриарх-Прокурор!
– Согласны ли Вы с распространенным мнением, что вера и религиозные переживания – это сугубо внутреннее, не просто частное, но глубоко интимное дело каждого человека? Если это так, то какова же общественная роль религии и религиозных институтов?
– Если никто не читает книг, из этого никак не следует, что надо закрыть библиотеки, но и если согнать (или завлечь) в библиотеки массы, если даже заставить их читать, читателей не прибавится ни одного. Что касается христианства (а мне кажется, в данных вопросах под религией неявно разумеется прежде всего христианство; если же принять во внимание существование других конфессий, вероучений, религиозных мировоззрений, культов, духовных практик и т.д., проблема – т.е. смысл всех заданных вопросов – чрезвычайно усложнится), то для меня христианство – это не "распространенное мнение", а сама суть Благой Вести. Свобода входит в необходимые условия всякого личного общения, тем более – богообщения, потому что она, свобода, есть сам человек, "внутренний человек", тот к которому обращается Слово, тот, с которым вообще могут происходить события: встреча с Богом или невстреча, покаяние или уклонение, крещение и все таинства: иначе всему этому негде, не с кем происходить. Вера без дел мертва, но дела без веры суть либо лицемерие, либо магия. И то и другое отвергло Евангелие. Монах, полный Бога, уходит в пустыню, монах, оставленный Богом, идет обличать, искоренять, обращать. Предположим, я считаю, что мир спасет поэзия, – ясно, что ни пропаганда, ни миллионы поэтических сборников, ни "поэтические" институты, не помогут создать ни одного поэта.
И, говоря об общественной роли религии – а всякая религия осознает себя как путь спасения человека, – каждый раз следует подумать: озаботившись спасением не только себя, но и людей (общества, человечества), – не берем ли мы на себя роль Великого Инквизитора, который поставил моральный порядок и спасение выше свободы?
На мой взгляд, нет ничего губительней для религии, живущей дыханием свободного духа, чем превращение в инструмент – моральный, социально-воспитательный и тем более политический.
– В какой форме, по Вашему мнению, можно и нужно преподавать знания о религии в общеобразовательной школе?
– В форме абсолютно нейтрального, предельно академического религиоведения (и, пожалуй, факультативно). Иначе это будет не преподавание, а пропаганда, а всякая пропаганда под видом преподавания преподает совсем не то, что говорит и даже что думает. Вранье с благими намерениями обучает не тому, чему намеревались обучить, а только самому себе – вранью. Именно так благие намерения и мостят дорогу туда, куда мостят.
Не говорю о такой малости, как светский (пока еще) характер школы в многоконфессиональной стране. Я уж совсем не касаюсь здесь того обстоятельства, что мы не одни в мире и живем в нашей стране (опять-таки – пока еще) не как в некой наглухо изолированной резервации (иначе говоря, еще не сделали из страны концлагерь, а теперь вряд ли это удастся сделать вообще). Знать по-настоящему, а не по благонамеренно-тенденциозному учебнику то, с чем завтра придется столкнуться на деле, – это может оказаться жизненно важным.
– Как Вы относитесь к тому, что политики публично демонстрируют свою религиозность, чиновники заявляют, что государство должно опираться на Церковь, в воинских частях строят храмы?
– Публичные демонстрации политиков суть политические акты (жесты), у нас же в России – почти указы. Если речь идет о нашей многоконфессиональной стране, подобные демонстрации не могут означать ничего другого, кроме как дискриминацию других конфессий, утверждаемую в качестве государственной политики. Не завидую Церкви, которую чиновники сделают подпоркой своего государства.
Снова достаточно вспомнить, что в воинских частях служат люди разных конфессий. Можно ли вообразить в воинской части рядом стоящие церковь, синагогу, мечеть и т.д.? А ведь если не так, оскорбляются религиозные чувства людей.
Я считаю, что и для Церкви, и для государства, и для общества, и для каждого человека в отдельности огосударствление Церкви в любом виде одинаково губительно.
– В стародавние времена священник представлял не только определенное сословие, но и важную общественную функцию. А каково, на Ваш взгляд, место священника в современных обществах?
– Очень просто – место среди людей (а уж никак не среди чиновников): обездоленных, слабых, страдающих, брошенных государством на произвол судьбы, всячески попираемых, униженных и оскорбленных. Общественно значимое место священника в лагерях беженцев, в воинских частях, чтобы "деды" били тебя, а не новобранцев, в тюрьмах и лагерях. Надо устраивать церковные странноприимные дома для беженцев, приюты для бомжей, беспризорников, брошенных стариков. Надо идти по задворкам, где нет ничего, кроме мата и водки. Идти к наркоманам и ВИЧ-инфицированным. Общественная (помимо церковной) функция священника – быть больной совестью бессовестного государства и разделять с людьми их страдания.
Если некая группа людей, некая корпорация с темным прошлым на том только основании, что имеет власть, объявляет себя государством и при этом, мягко говоря, отделяется от прочего населения, Церкви стоит вспомнить, что она, слава Богу, тоже отделена от государства, а стало быть, находится вместе со всеми отделенными от государства людьми. Место священника – тут, а не при дворе.
– А каково место атеистов? То есть людей, которые отстаивают свое право открыто демонстрировать свою антирелигиозность и публично полемизировать с религией?
– Что за вопрос? Место полноправного гражданина, имеющего свободу слова, собраний и т.д. Для верующего же атеист необходимый собеседник. Вера, не способная возродиться из безверия, более того – из отрицания, – мертва.
– Правомерно ли говорить о "религиозном экстремизме" или даже о "религиозном терроризме"? Или преступление как таковое никак нельзя связывать с религией и верой?
– Разумеется, правомерно и, разумеется, связаны: Крестовые походы, инквизиция, черносотенные погромы, шахиды (в переводе – "мученики"). Тут есть даже некая роковая логика. Дело ведь идет о спасении, причем вечном. Чего не сделаешь ради этого? Разбойник он разбойник и есть: убил, значит, убийца. Но если мы казним и уничтожаем во благо, то нам все позволено. Вспомним старую формулу Достоевского: "Если Бога нет, то все позволено". На мой взгляд, есть формула пострашнее: "Позволено все и даже больше, если делается во имя Бога". Сказано: "наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных". На практике же, снова и снова: вот всех грешников перебьем, вот от евреев, или атеистов, или иноверцев избавимся, – и воцарится благочестие. Грех-то поди еще сыщи, того и гляди в самом себе найдешь, а грешник – вот он. К тому же, если грешник – он, то я, с ним сражающийся, – не грешник. Разумеется, все Евангелие об этом лукавстве предупреждает, на эту моральную уловку указывает, но, видно, с грешниками и иноверцами сражаться легче, проще, чем с "духами злобы".
– На Ваш взгляд, влияют ли религиозная вера на творчество?
– Если эти две стороны разделены, то лучше, чтобы не влияли, если же источник их один, то нет речи о влиянии.
Всякий опыт, тем более опыт творческий, творится там, где что-то творится с тобой. Дает себе человек в этом отчет или нет, но даже чтобы встать утром с кровати, он должен снова решать вопрос о смысле жизни со всем, что этому смыслу принадлежит.
– Что для Вас значит Библия?
– Великое и таинственное произведение. Не считаю, ни что каждая буква в ней непреложна, ни что это просто собрание исторически и жанрово разнородного материала. Словом, богодухновенностью именуют не очень понятно что. Некоторым образом, каждое слово богодухновенно, потому что никогда мне – и никому – целиком не принадлежит. Во всяком случае, это слово живо только во встрече с каждым человеком в отдельности, а встречается с ним (вступает в разговор), конечно, таинственный смысл всего исторического бытия человека. Как буквы иврита обретают смысл, только получив огласовку от читателя, так и дух, которым создана Библия, лишь отвечает духовной "огласовке" читателя.
Этим качеством обладает далеко не только Библия, а все великие писания (Веды, Авеста, Книга мертвых, даже "Илиада"…), сложившиеся и явившиеся словно сами, без автора, как язык, как мир.
– Прочли ли Вы Библию полностью? Обращаетесь ли Вы к ней? И почему?
– Да, прочитал и перечитываю местами часто. Равно как и многие другие книги. Чтобы подумать.
– Вы сами – религиозный человек?
– Бог знает, если Он есть.
– Вы отмечаете религиозные праздники?
– Нет, не отмечаю.
– К какой религии или конфессии Вы себя относите?
– Ни к какой.
