Маргерит Юрсенар (урожденная Маргерит де Крайянкур) – французская писательница франко-бельгийского происхождения, член Бельгийской королевской академии (1971), первая женщина, избранная во Французскую академию (1980), лауреат многих литературных премий. Родилась 8 июня 1903 года. Отец Маргерит, Мишель де Крайянкур, который вел довольно праздный образ жизни, тем не менее уделял дочери много времени: читал ей вслух Шекспира, Ибсена, Метерлинка. В школе Маргерит не училась, но ее домашнее образование оказалось превосходным, в 18 лет она легко читала на нескольких иностранных языках. Псевдоним Юрсенар (анаграмма фамилии Крайянкур) Маргерит придумала вместе с отцом для своего первого романа – "Алексис, или Рассуждения о тщетной борьбе". Юрсенар прославили исторические стилизации – "Воспоминания Адриана" (1951) и "Философский камень" (1968). С 1939 года писательница жила в США, где в 1987 году и скончалась.
В одном из интервью на вопрос о религии Маргерит Юрсенар ответила предельно категорично: "Я не верю в религиозность, во всяком случае, в том смысле, в каком употребляют это слово нынешние верующие, то есть почти агрессивно. Можно подумать, они хотят сказать, что верят или принуждают себя верить во что-то недоказанное и потому их главная заслуга в том, что они продолжают верить. И чувствуешь, угадываешь в их вере волевое усилие, а также стремление к исключительности: "Мы веруем, у нас вера есть, а те, у кого ее нет, достойны жалости или, наоборот, мерзки – их надо обратить, не считаясь с их традициями или личными взглядами" Так вот подобные чувства мне совершенно чужды" Однако это высказывание трудно отнести к религии вообще, скорее, это характеристика одного, хотя и весьма распространенного ныне подхода к вере. Фундаменталистского. Его Юрсенар не принимала на дух. Но религиозные поиски она продолжала всю жизнь, черпая из таких разных источников, как эллинизм, алхимия, индуизм и буддизм, христианская мистика любви. В них отразились метания, типичные для западной интеллигенции прошлого столетия. Что-то в этой духовной одиссее привлекает, что-то настораживает. Понять, что настораживает, поначалу непросто.
Дух животных
Юрсенар не решалась назвать себя христианкой. "Я не исповедую ни католическую веру (разве что по рождению и семейной традиции), ни протестантскую (чтение духовной литературы и влияние исторических личностей – не в счет), не могу даже назвать себя в полном смысле слова христианкой...". Но то, как она пишет о Рождестве и Пасхе, свидетельствует – благая весть проникла ей в глубину души. Пасхальная история не потеряла для нее своего вечного смысла и переживается как нечто происходящее здесь и сейчас, связанное с реалиями сегодняшнего дня. Недаром она признается, что на пасхальное эссе ее подвигли слова одного американца – ветерана корейской войны: "Иисус был бы мне ближе, если бы его не распяли, а расстреляли". Сдержанностью интонации и щемящим чувством невероятной близости событий, произошедших много веков назад, это напоминает чеховского "Студента" где студент духовной академии Иван Великопольский незадолго перед Пасхой рассказывает двум случайно встреченным в поле крестьянкам об отречении Петра. И все же – не христианка в полном смысле слова.
Юрсенар считала, что западное христианство допустило серьезную ошибку, впав в спиритуализм и противопоставив душе тело, а человеку – окружающую его природу. И эта ошибка обернулась против христианства. Растерявший веру Запад "преодолел раздвоенность через отрицание души" Спиритуализм был вытеснен другой крайностью – материализмом. При этом бездушный человек принялся нещадно эксплуатировать природу, превратив ее в сырье для удовлетворения не только своих нужд, но и прихотей. "Красавица, подводящая глаза или накладывающая на лицо тональный крем, не знает, что эта косметика была испытана на кроликах или на морских свинках и что в ходе испытаний животные погибли или ослепли"
В поисках целостного взгляда на мир Юрсенар, подобно многим своим современникам, обратилась к религиям Востока. Там она нашла "чувство единения со всем живым в мире – один из прекраснейших даров Индии роду человеческому" – и йогу – способ благотворно влиять на душу через тело. Но это не отвратило ее от христианства. Напротив, помогло увидеть в нем вещи, на которые раньше не обращала внимания. "Дух животных сходит ли вниз, в землю?" – вопрошает она вслед за Екклезиастом. И легко находит в Писании и Предании места, где животные связаны с людьми узами сочувствия. Бык и осел согревают дыханием младенца Христа, лев служит святому Иерониму, Василий Кесарийский молится о животных, а птицы и рыбы внимают святому Франциску. Всего этого более чем достаточно, чтобы найти в христианстве подпитку для экологических забот сегодняшнего дня. У нас подобными поисками занимался Сергей Аверинцев в своем толковании Книги пророка Ионы. Юрсенар была не слишком знакома с православием, а то непременно бы помянула святого Серафима с его медведем и нашла аналог йоге в исихазме.
Голос вещей
С этим же кругом проблем было связано и ее обращение к оккультной традиции. В герметизме материя – это не вещество в чистом виде, недаром "Corpus Hermeticum" призывает слушать "громкий голос вещей". Этот голос был расслышан Джордано Бруно. Говоря о Давиде де Динане, сожженном на костре в XII веке в Париже, он напомнил, что тот "облагородил материю, возведя ее в ранг Божественной сути" Напомнил и сам взошел на костер ровно за то же самое. Возвращаясь, однако, к истокам христианства, Юрсенар стремится и тут найти сходное отношение к материи. Она ссылается на слова Иисуса в Евангелии от Фомы: "Разруби дерево, я – там; подними камень, и ты найдешь меня там" а затем пытается проследить эту линию мысли у германских средневековых мистиков, прежде всего у Майстера Экхарта. Но, судя по всему, не видит особого различия между пантеистическим обожествлением материи и ее преображением-теосиосом. Иначе ссылалась бы не на апокрифического Фому, а на евангельского Павла: "... и сама тварь освобождена будет от власти тлению..." (Рим. 8, 21).
В этом неразличении Юрсенар была вовсе не одинока. Она с восторгом писала о "мистике камня" у позднего Роже Кайуа и восхищалась генсеком ООН Дагом Хаммаршельдом, который любил поразмышлять о вечном перед глыбой необработанной геологической породы. Возвращение к естественному благочестию времен мегалита казалось ей "глубоким смирением" способным извлечь человека из бессмысленной суеты искусственной цивилизации. Отсюда же увлечение первыми книжками Кастанеды, которые виделись ей удачными реконструкциями духовной деятельности, восходящей к первобытной истории. Но чуткий вкус позволил Юрсенар одной из первых распознать у модного американского "полуэтнолога-полуроманиста" признаки опопсовения, впоследствии сведшие его работу на нет.
Аллегория и реальность
Обнаружив священное в природе, Юрсенар находила его и в самом сильном природном влечении – сексе. Отсюда ее интерес к тантризму, который она противопоставляла сексуальной революции. Запад не знал, а может быть, не принял сакральной эротики (она тайно присутствовала в герметической и алхимической традициях) и теперь расплачивался за это эксцессами сексуального раскрепощения, которые убивали чувственность, а не поднимали ее на новый уровень. Читая "Гита-Говинду" средневекового бенгальского поэта-мистика Джаядевы, Юрсенар находила любопытные параллели с эпохой католической Контрреформации. Чувство сладостной истомы у святой Терезы Лоренцо Бернини не слишком отличается от любовной истомы пастушек-гопи, возмечтавших о божественном возлюбленном – Кришне. В обоих случаях (добавлю – невольно у Бернини и сознательно у Джаядевы) проявляется желание уподобить сексуальный экстаз религиозному. Но у гопи это уподобление разрешается в акте плотской любви, тоща как на Западе остается на уровне аллегории. Соответственно в индийской религиозной практике божество постигается с помощью сексуальной энергии, а в западной – с помощью ее подавления.
Юрсенар привлекало и то, что индийская сакральная эротика может подниматься над половыми различиями. В храмовых скульптурах Каджурахо и Махавалипурама, посвященных забавам Кришны с гопи, не всегда понятно, кто какого пола. Женственные изгибы тела Кришны легко позволяют впасть в заблуждение, и тела, сплетающиеся в объятиях, можно запросто принять за двух гопи. Бисексуальность Юрсенар невольно подталкивала ее к такой интерпретации, но она имела под собой реальные основания. В вишнуизме энергия наслаждения – хладини – абсолютна, а половые различия проявляются лишь в царстве относительности – сансаре, в одном воплощении человек может родиться женщиной, в другом – мужчиной.
Символика андрогинности была близка Юрсенар и в античной мифологии, и в герметико-алхимической традиции. Она нуждалась не в самооправдании, а в религиозном осмыслении своих наклонностей. Может быть, поэтому ей и оказалось "тесно" в рамках христианства, которое безоговорочно осуждает содомский грех устами апостола Павла. Но не только поэтому.
У врат пустоты
Одна из основных претензий Юрсенар к современной западной культуре – утрата вертикального измерения. "Всякое самоусовершенствование и внутреннее освобождение мыслятся у нас только как ступень в развитии индивида, личности, тогда как следовало бы, стушевав эти два понятия, выдвинуть на первый план идею бытия и того, что за пределами бытия". Претензия верная, но в ее формулировке есть одна любопытная деталь. Писательница, похоже, не видит особой разницы между индивидом и личностью, которая тщательно продумана в христианском персонализме: индивидуальное разъединяет, а личностное связывает с Богом и другими людьми.
Призыв "стушевать понятие личности" – не случайная обмолвка.
Юрсенар весьма почитала Юкио Мисиму. В очерке, посвященном писателю, она с почетом провожает его до самых ворот буддийской пустоты. Под ее пером он предстает истинным самураем, мир традиции для него настолько выше обыденного, что он решительно приносит ему в жертву собственную жизнь: унизительно жить в стране, император которой отрекся от своего божественного статуса. Не только решительно, но и красиво. Традиционное самурайское самоубийство, венчающее поражение, – сэппука, – которое большинству из нас покажется кровавой театральщиной, описано Юрсенар как истинным ценителем и знатоком.Но главное припасено ею напоследок. Это размышление о фотографии места самоубийства. На ковре стоят, касаясь друг друга, две головы – Мисимы и его юного товарища. Они были отрублены в полном соответствии с буквой смертельного ритуала. В этих "сгустках неорганической природы" (привет Роже Кайуа) нет жизни, но, как выброшенные на берег обломки кораблекрушения, их снова смоет в океан бытия.
Отчаянный жест Мисимы (он захватил в заложники генерала и призвал армию вернуть стране утраченное величие) обернулся фарсом, который, к счастью, не погубил чужих жизней. (Разве что жизнь юного партнера по сэппуке, на которого Мисима имел огромное влияние, но конечный выбор тот сделал сам.) Однако в основе этого жеста примерно та же философия, которая воодушевляет нынешний террор. В ней целое ставится над частным, миф над человеком и бытие над личностью. Казалось бы, как все это далеко от изысканного мира Маргерит Юрсенар с его тончайшими переживаниями и смысловыми нюансами. Она прекрасно понимает, к чему ведет сакрализация силы, и критикует за это традиционалиста Юлиуса Эволу, ее тревожит индусская мысль о безразличии неуничтожимого Бытия к жизни отдельного человека. Наконец, она отдает себе отчет в уникальной неповторимости каждого человека (об этом говорят ее оммажи умершим друзьям). Но образ личности, поднимающейся над волнами бытия, как нос корабля, наверное, показался бы искательнице "глубокого смирения" проявлением гордыни. И она была бы права, будь на корабле другой Кормчий.
30.06.2005
Источник: Культура
