Усиливается ли конфликт искусства и религии?
Сейчас искусство и религия так шумно выясняют отношения друг с другом, что невольно забывается -конфликт между ними существовал всегда.
Религия по природе своей консервативна, она охраняет вечные ценности, искусство требует дерзновения, оно призвано меняться и увлекать новизной. В старые времена писателей и художников постоянно обвиняли в безбожии, а актеров и вовсе подвергали публичным экзекуциям за их соработничество обезьяне Бога – дьяволу. В XX столетии извечное противостояние утратило прежнюю остроту. Ватикан продолжал рутинно зачислять скандальные произведения в индекс запрещенной литературы, но к его голосу особенно не прислушивались. Приходилось заигрывать с великими насмешниками типа Феллини и подвергаться за это еще пущим обидам (кардинал на водах в "Восьми с половиной" – вершина антиклерикального гротеска). Казалось, религия окончательно выдохлась, уступив дорогу неутомимому прогрессу. Лишь кучка обскурантов по инерции лезет не в свои дела. И бороться с ней всерьез не имеет смысла.
Но все оказалось не так просто. Лидером по отвоевыванию утраченных территорий стал ислам. И конфликт между ним и свободными художниками возобновился с прежней силой. Смертный приговор автору "Сатанинских стихов" Салману Рушди вынес сам лидер "зеленой революции" аятолла Хомейни. Убийство в прошлом году голландского режиссера Тео Ван Гога доказало, что от угроз исламисты переходят к действиям.
Волна религиозного фундаментализма поднялась и на Западе, конфликт между ним и безбожным искусством, казалось бы, разгорелся вновь. Но здесь в отличие от Востока разница между прошлым и настоящим есть, и она велика.
Избыток веры
Прежде всего, современное западное искусство вовсе не считает себя безбожным. Прежние творцы, бывало, и впрямь бесстрашно отрицали Бога, нынешние наперебой заявляют о своей вере в высшее начало. Действительно, веры стало больше, но она утратила всякую конкретность. Теперь с равным успехом верят в космических пришельцев и вполне традиционных ангелов, причем не всегда отличая одних от других. В божества индийские и христианские, а заодно и в лесных духов шаманизма. Верят и в бессмертие души, которую, правда, ждет неизвестно что – то ли дальние звезды, то ли рай (насчет ада, как правило, возникают сомнения), то ли возвращение на грешную землю в новом облике. Этот избыток веры закономерно порождает религиозное безразличие. Если я верю во все, значит, по большому счету, ни во что не верю. Это безразличие и определяет природу нынешнего конфликта искусства и религии.
К примеру, ни один из участников скандальной выставки "Осторожно, религия" не бросал вызов Господу. Напротив, все как один говорили о своем уважении к вечным ценностям. И вовсе не потому, что боялись угодить в застенок. Уважение вполне искреннее, но специфическое. Тому, кто изобразил кока-колу в качестве крови Спасителя, действительно больно, что масскульт подменяет собой религию в обществе массового потребления, но ему совершенно не больно пошутить по поводу крестной жертвы. Во-первых, любому современному человеку ясно, что она носила сугубо символический характер, а во-вторых, в ней нет ничего уникального. Камлающий шаман, чье сознание упархивает, как птичка, на небеса, тоже символически жертвует жизнью. Так чего же переживать?
Тем более сами художники клянутся, что не имеют в виду ничего плохого, на Бога не нападают, а религию уважают, даже просят относиться к ней бережнее (напирая на амбивалентность названия выставки) и вроде как защищают от не по уму ретивых священнослужителей. Так чего же обижаться?
Автор нашумевшего романа "Код да Винчи" Дэн Браун даже специально выступил в печати с заявлением, что он нисколько не хотел унижать религию, просто пофантазировал слегка для развлечения читающей публики. И ведь не лукавил. Один Христос стал основателем христианства, а другой – династии Каролингов. Третий путешествовал в Индию и учился там чудесам у брахманов. В наше плюралистическое время всякий имеет право на своего Христа. И это вовсе не повод для гнева.
Надрыв против суеверия
Но гневаются, судя по всему, всерьез. У нас, как положено, идут стенкой на стенку. На цивильном Западе кардинал Тарчизио Бертоне организует семинар, где пламенно развенчивает заблуждения Брауна и осуждает легковерие читающего люда. А честная британская монашка молится 12 часов подряд в храме, который собираются осквернить съемками фильма по богохульной книге. Но вопреки формальной разнице в гневе этом есть нечто общее – надрыв.
Откуда он возникает? Во-первых, от ощущения, что тебя больше не принимают всерьез. Раньше-то бросали вызов Богу, а теперь не видят разницы между Всевышним и не пойми чем. Да они просто плюют на всех, включая и нас. Такое высокомерное безразличие провоцирует истерику. Это как в скандалах на бытовой почве. Тот, кто меньше заводится, в конце концов получает по шее.
Во-вторых, нынешние ревнители благочестия совершенно не уверены в том, что будут услышаны и тем более что общество позволит им вернуться к старым, проверенным способам борьбы за чистоту веры. В глубине души они понимают, что нынешний мир утратил свою идейную основу, она сохранилась лишь в их мечтах. К тому же россияне, как правило, неофиты. Поэтому нападки на новообретенную веру вызывают у них священный ужас. Отсутствие уверенности в себе рождает не столько оборонительный, сколько наступательный рефлекс. У западных – комплекс неофита менее распространен, а потому и истерируют меньше.
Получается, что нынешние пограничные конфликты между искусством и религией лишь внешне напоминают прежние разборки верующих с отдельными богохульниками. Первые обижены, что их не воспринимают всерьез, и не уверены, что общество позволит им вернуть чаемое прошлое. А нередко не уверены и в себе. А потому в их гневе явно ощутим надрыв. Вторых же стало гораздо больше, но богохульниками их назвать сложно. Они грешат не неверием, а суеверием, то бишь верой во что ни попадя.
Понарошку и всерьез
Отчего же такой сыр-бор? Все дело в медийной составляющей конфликта. Именно она и придает ему пугающий масштаб, которого он, по сути, лишен. Борьба между современным искусством и религией определяется законами информационной войны. Этим законам в равной мере подчиняются обе стороны. Поэтому в какой-то момент и теряется различие между теми, кто совершил провокацию и кто на нее ответил. Процесс порчи картин в Сахаровском музее мало чем отличался от процесса их создания. И то и другое – плод совместной акции, будоражащей публику и побуждающей ее наблюдать за вольными и невольными акционистами с неослабным вниманием. При помощи вездесущих СМИ.
Основное в этой акции не существо вопроса, а пиар-технологии. Из реальных угрозы становятся виртуальными. Это напоминает фильм "Матрица" где тела героев пребывают в полной недвижности, а проекции сознания ведут бескомпромиссный бой. Энергия виртуальной агрессии резонирует с энергией противника, усиливая ее и встречно усиливаясь сама. Только летят в разные стороны ошметки псевдореальности, производя немалый информационный шум.
Во что верят художники и их оппоненты – вторично. Совместными усилиями они порождают очередной симулякр в мире, лишенном сущности. А потому нелегко заметить, что веру подменяет надрыв, а неверие – суеверия. Информационный шум сводит различия на нет.
Но пока длится этот бой теней в постхристианском мире, в мире ислама он вполне реален. Сколько бы ни рассуждали юные радикалы-антиглобалисты, что бен Ладен с присными – виртуальные персонажи, не вызывает сомнения: они или те, кто им наследует, – реальные упыри, сосущие настоящую кровь. Убийство Тео Ван Гога произошло не только на экране, хотя страшная телекартинка тысячекратно усилила его эффект.
Кто же будет утверждать, что дети, играющие в войну и убивающие друг друга понарошку, хуже, чем вояки, занимающиеся тем же всерьез? Редкий случай, когда преимущества симулякра безусловны.
06.10.2005
Источник: Культура
