В издательстве "Русский путь" вышли "Дневники" протопресвитора Александра Шмемана, клирика Православной церкви в Америке, проповедника и богослова, в течение 20 лет декана Свято-Владимирской духовной академии в Нью-Йорке, превратившейся под его руководством в одну из лучших богословских школ православного мира. В советские годы имя Шмемана в России знали немногие: работники патриархии, участвовавшие в переговорах о предоставлении Русской митрополии в Америке статуса автокефальной церкви, слушатели радио "Свобода", где он на протяжении ряда лет еженедельно читал проповеди (причем фамилия его ни разу не называлась), да сбитые в тайные кружки православные "диссиденты", которые на свой страх и риск даже переводили его книги на русский язык. Одну из первых, "За жизнь мира", перевели еще в начале 70-х, и она ходила в списках по рукам, а отец Александр правил попавший к нему экземпляр, изумляясь и радуясь, как теперь видно из дневников, что его "кто-то читал там".
Потом, когда с началом Перестройки в России появились книги парижского издательства ИМКА-Пресс, среди них можно было обнаружить и работы протопресвитора – и вот теперь толстенный том "Дневников", охватывающих период с 1973 по 1983 год, последнее десятилетие жизни священника. "Открываю эту тетрадь буквально как зеркало – чтобы убедиться, что я еще есть", – пишет человек, измотанный административной текучкой, задерганный бесконечными просьбами "совета" и "духовного общения", вынужденный выступать на многочисленных конференциях, отвечать на пачки писем, писать лекции для семинарии, "скрипты" для радио и – урывками – "свое", то, что чувствует и думает, что считает делом жизни.
Тезисно это самое "свое", сердцевина богословия Александра Шмемана, разбросано по всему дневнику. Одно из главных направлений мысли о. Александра – критика "исторического православия", тупиковых, на его взгляд, явлений, в которых многие ошибочно видят "саму сущность православия". В первую очередь, это "какое-то "бабье" благочестие, пропитанное "умилением" и "суеверием" и потому абсолютно непромокаемое никакой культуре". То есть редукция веры к отдельным, и не всегда самым важным, ее составляющим, например, к поклонению святым или к участию в "красивой службе". По мысли автора, это ведет к потере православием и, шире, христианством своей эсхатологической сути – одновременной направленности на здесь и сейчас и на "Царство будущего века", когда знание и опыт второго целиком зависят от первого. А уже это, в свою очередь, ведет к подмене православия различными идолами, чаще всего – национализмом "в его худшей языческой (кровной) и якобинской (государственно-авторитарной негативной) сущности".
При этом историческое православие начисто лишено самокритики, оно "пронизано комплексом самоутверждения, гипертрофией какого-то внутреннего "триумфализма", с горечью пишет о. Александр. Трагизм православной истории видят всегда в торжестве внешнего зла: турецкого ига, измены интеллигенции, большевизма. И "никогда – во "внутри". И пока это так, никакое возрождение православия, считает богослов, невозможно.
В дневниках Шмемана подняты столь насущные для православной церкви проблемы, что по инициативе ответственного редактора газеты "Церковный вестник" Сергея Чапнина в Издательском совете РПЦ на прошлой неделе даже состоялась дискуссия, посвященная выходу тома. В разговоре приняли участие ректор Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета (ПСТГУ) протоиерей Владимир Воробьев, церковный историк, преподаватель Санкт-Петербургской духовной академии протоиерей Георгий Митрофанов, главный редактор радиостанции "Град Петров" (Санкт-Петербург) протоиерей Александр Степанов и сотрудник Патриаршего центра духовного развития детей и молодежи при Даниловом монастыре игумен Петр (Мещеринов). Сергей Чапнин и прот. Георгий Митрофанов предложили попытаться разглядеть в размышлениях православного богослова "положительную программу" действий, отметив, что восприятие этой книги может стать своеобразным "тестом" для нашей церковной жизни – тестом на способность к духовному творчеству. Впрочем, все сошлись на том, что разнообразие поставленных Шмеманом вопросов столь велико и подняты они "в такой кричащей остроте", что требуют дальнейшего обсуждения в самых широких церковно-общественных кругах.
Не нужно, однако, думать, что о. Александр видел недостатки только "исторического православия". Западному христианству от него доставалось не меньше – в основном за "какое-то коренное, так сказать "безвыходное", благополучие... лучше сказать – неисправимую "буржуазность"..." "Запад решил, что христианство призывает к борьбе с бедностью, то есть к замене ее хотя бы относительным "богатством" или хотя бы "экономическим равенством" и т.д. И на это уходят все силы души..." Проверка исторических форм христианства – даже не столько в Церкви, считает богослов, сколько в культуре. "Культура и есть тот мир... который христианство судит, обличает и, в пределе, преображает". Между тем, христианство очевидным образом "проиграло" культуру: что оно в современном мире, как не "уголок", куда заглядывает все меньше и меньше людей? Вся история конца XIX и всего XX столетия – история взрывов, поляризаций, войн, восстаний, тупиков – свидетельствует о том, что почти никто не рассматривал христианство как возможный выход из всех этих тупиков.
Христианство "проиграло" культуру в огромной степени из-за того, не раз повторяет Шмеман, что людям, ждущим веры, Церковь предлагает "религию". Ходите в храм, причащайтесь, "стройте" приход, участвуйте в церковной жизни, призывают священники. "Но в том-то ведь и дело, что никакой своей жизни у Церкви нет, а если и есть, то довольно призрачная", – убежден о. Александр. Центр церковной жизни – Христос, опыт Царства Божия, и вопрос, сможет или не сможет церковь вернуть в свою жизнь эсхатологическое измерение, вот эту самую радость о Христе, есть вопрос ее выживания. "Где, как, когда извратилась, замутилась эта "тональность" христианства, – задается вопросом богослов, – или, лучше сказать, где, как и почему стали христиане "глохнуть" к ней? Как, когда и почему вместо того, чтобы отпускать измученных на свободу, Церковь стала садистически их запугивать и стращать?"
Сам он далек от какого бы то ни было религиозного ригоризма и чрезвычайно свободен во всех своих оценках. Возможно, именно так и должен вести себя человек цельного христианского мировоззрения, объемлющего все стороны жизни, каковым, несомненно, был о. Александр. Несмотря на всю свою критику исторической Церкви, он никогда не сомневался в том, что полнота истины – в православии. Ибо "в нем не предано ни одно из основных "измерений" творения: ни мир (космос), ни человек в его единственности (антропология), ни история, ни эсхатология. Все сходится в целом, но так, что не повреждена ни одна из частей".
До самых последних дней он питал к жизни неослабевающий интерес. Он пристально следил за политическими событиями во всем мире, ругмя ругал Запад за гедонизм, за фарисейство, за отождествление свободы с наживой, за левизну, за полное отсутствие идеала, мечты. Но никогда не обольщался "преображением земли в небо". "В истории, на земле возможно только культурное "возделывание", – писал он. – Условие культуры – свобода, терпимость, принципиальный "плюрализм", моральная чистоплотность, "уважение к личности". И еще: "В мире все лично, сам принцип коллективного дьявольский".
Он необычайно много читал, на разных языках, и очень подробно, с цитатами, излагал свое мнение о прочитанном. Дневники и были заведены отчасти для того, чтобы "сохранить в себе все, не дать себе сузиться до чего-то одного: "декан Св.-Владимирской духовной академии", "литургист" и т.д.". Он постоянно перечитывал русскую классику, его размышления о Пушкине, Гоголе, Толстом, Набокове, о котором он собирался написать большую работу, поражают глубиной и филологической хваткой. Он встречался с перебирающимися на Запад диссидентами, эмигрантами "третьей волны", представителями Русской православной церкви, о которых оставил меткие характеристики, близко дружил с Солженицыным – многие страницы дневника посвящены разбору его взглядов, его "великой роли" и его "ошибкам".
Записи Шмемана придают нашей "советской" жизни 70-80-х годов новый объем и новые краски, позволяют на многое взглянуть иначе, даже на сотрудников Отдела внешних церковных связей РПЦ: еще бодрого в те времена о. Виталия Борового – теперь легендарного старца, чья книга "Быть свидетелями Христа" тоже только что вышла в свет; или совсем молодого (29 лет!) о. Кирилла – теперь известного всем митрополита Смоленского и Калининградского. Отец Александр живо переживал многие события, которые для нас, в те глухие годы, оставались непроницаемыми. Так этот человек, строго говоря, никогда не бывавший в России – он родился в 1921 году в Ревеле и ребенком был увезен родителями в эмиграцию, – возвращает нас, как это ни парадоксально, к самим себе.
Источник: Ежедневный Журнал
