Есть в нашей жизни то, что можно было бы условно назвать "пробными камнями". Ударяет "пробный камешек" в сердце человека, и вдруг обнаруживается его отношение – к людям, к жизни как таковой, к Богу. "Восхождение" и есть такой пробный камень, и действительно интересно и вместе с тем важно – как по-разному отозвались на соприкосновение с ним разные – но все верующие – люди.
Нельзя стать предателем на время
Есть произведения искусства, при знакомстве с которыми становится очевидно: сам человек, каким бы талантливым он ни был, не смог бы создать такого романа, такого полотна, такой симфонии... И верующий человек говорит порой в таких случаях: "К этому прикоснулся перст Божий". А что касается "Восхождения" Ларисы Шепитько, то, кажется, Господь вдохнул в эту картину некое дыхание жизни. Она и воспринимается как самая жизнь, ее трудно пересказать, указать на какие-то яркие моменты – вся "яркость" здесь в глубине, на уровне таких переживаний, которые почти невозможно бывает облечь в словесную форму.
У "Восхождения" есть своя история – непростая, но объясняющая, тем не менее, как подобный фильм мог быть снят и показан в советское время. "Религиозная притча" – так он был оценен, и эта оценка, безусловно, правдива. Поэтому, несмотря на все внешние обстоятельства, которые помогли фильму состояться (или, наоборот, – смотря на них), хочется сказать, что он воспринимается как чудо, особенно когда представляешь себе 1976 год, когда работа над ним была завершена.
Пересказать его действительно трудно – да и нет, наверное, нужды. Лучше его посмотреть, точнее – пережить. Но об одном все-таки хотелось бы сказать.
Много говорилось и написано много про фильм, ставший своего рода прорывом, – про "Остров" Павла Лунгина. И по достоинству – это явление, причем не только кинематографическое, но и духовное. Однако позволю себя такое мнение: "Остров" – фильм о том, что "Бог есть" и есть покаяние, фильм для людей, которые еще не пришли в храм или же только-только переступили его порог. А забытое, ушедшее в прошлое "Восхождение" – фильм практически о том же, только уже для людей церковных.
"Остров" говорит: что бы ни совершил человек, у него всегда остается возможность покаяться, "заслужить" прощение. Но мы об этом итак хорошо знаем, даже слишком хорошо – настолько, что "грешить с надеждой на покаяние" присуще едва ли не большинству из нас. А пожалуй что и большинству. "Надо бояться греха? – Не надо! Ведь есть покаяние...".
А "Восхождение" открывает иную, крайне важную собственно для нас грань этой же реальности: покаяние есть, но вместе с тем в жизни конкретного человека может уже не оказаться для покаяния ни времени, ни места, ни возможности.
В фильме несколько действующих лиц, и практически каждое очень запоминающееся, яркое – будь то немецкий староста, оказавшийся связником партизан, молящийся в ночи перед казнью о милости и прощении Божием, или еврейская девочка Бася, от которой требуют, чтобы она выдала тех, кто прятал ее у себя, или следователь Портнов, который продал душу одновременно немцам и диаволу и уверен: после смерти нет ничего. Но главная драма разыгрывается между двумя товарищами-партизанами – Сотниковым и Рыбаком.
Сотников не допускает возможности даже мельчайшего, даже ничего не значащего компромисса. Он не сильный физически человек, он нездоров, он, как и каждый из нас, боится боли. Но после того, как на его груди была выжжена огромная звезда, он, придя в себя, задается лишь одним вопросом: не слишком ли сильно закричал в последний момент, уже теряя сознание? И друга, Рыбака, который вовсе не пострадал, спрашивает в первую очередь тоже об одном: выстоял ли он?
Рыбака же заботит совсем другое: он страшно, как-то по-животному хочет жить. Во что бы то ни стало, наперекор всему. И ему непонятна бескомпромиссность Сотникова. Он считает, что надо выкарабкаться любой ценой: обмануть, притвориться, даже, может быть, на время в немецкую полицию пойти... А потом убежать и снова бить врага...
Ну а почему бы и нет? Если удастся, если действительно можно вот так обвести немцев вокруг пальца?
И Сотников дает другу на этот вопрос лаконичный и страшный ответ:
– Коля, не лезь в... Вовек не отмоешься!
Но Коля боится лишь смерти.
И вот сделан первый шаг: утром, когда становится понятно, что их ожидает казнь, он бьется в истерике и кричит, что готов идти в полицию. А затем превращается в еще безоружного, но тем не менее конвоира для своего друга. А затем, сам не заметив как, – в палача. Рыбак лежит в обнимку с деревянной колодой, которую вытащил из-под ног Сотникова, замершего уже в петле, и слышит похвалу полицая:
– Ловко ты его вздернул, как кролика!
И лицо его искажается болезненной гримасой недоумения и ужаса:
– Кто? Я?!
А дальше – дорога обратно, от виселицы в комендатуру. И тихий голос старушки, врезавшийся в сердце:
– Иуда ты, Иуда...
И заплаканный мальчик в буденовке, бегущий за ним и заглядывающий в лицо, со взглядом, которого, сколько ни проживи, не забудешь.
А во дворе комендатуры – деревянный туалет, в котором Рыбак, лихорадочно шепча: "Сейчас... сейчас!", безуспешно пытается повеситься. И опять встающий перед глазами образ Иуды.
А потом – распахнутые ворота, снег, свет наступившего дня, храм на пригорке. Свобода, которая так вожделенна и которой никогда уже не будет. И дикий, звериный крик отчаяния, вырвавшийся из груди Рыбака. И горький, безнадежный плач. Безнадежный, потому что, оставшись один, он не стал сильнее, ему все так же нечего противопоставить мысли о смерти, о "яме" и "червях" в ней...
...Есть у американского писателя Джона Стейнбека такой роман – "Зима тревоги нашей". Его герой, житель небольшого города, – потомок некогда славного в этом городе, но затем обедневшего рода. Ему надоело его положение простого продавца в магазине у эмигранта-итальянца, ему надоели укоризны ("Ну как же ты, на таком месте..."), надоела нужда. И он решается на какое-то короткое время сделаться... подлецом. Выдать властям этого самого итальянца, нелегально въехавшего лет 30 тому назад в США. Это просто – ведь тот и доверяет-то в жизни лишь одному человеку – ему, своему продавцу. Дать спиться до смерти своему самому близкому другу-алкоголику и получить от него в наследство участок земли, необходимый для строительства аэродрома...
И как он все это объясняет себе, как оправдывается перед собой?
– Я был на войне, я убивал, но ведь я не стал убийцей. Я сделаю подлость раз, другой, третий, но ведь я не стану подлецом навсегда.
И это рассуждение заводит его так далеко, что и жить уж больше невмоготу. И только чудо и любовь спасают "временного подлеца" от самоубийства...
...Как же это важно: делая шаг, помнить о том, что он может стать началом пути в один конец, туда, откуда уже нет возврата.
И еще важно: знать, что каждый шаг ведет либо вверх, либо вниз. И от этого шага и от других шагов зависит, чем станет наша жизнь – восхождением или нисхождением, ведь третьего не дано.
И, кажется, именно об этом весь фильм – о том, как постепенно подходит человек к этому удивительному моменту истины – к смерти. Нет и не может быть никакой случайности в нашей жизни, о которой непрестанно промышляет Господь. Тем более нет в ней места случайности перед лицом открывающейся перед человеком вечности. Каждый выбор, каждое решение, каждый поступок – вверх или вниз. И от сегодняшнего выбора зависит завтрашний. Из маленьких деталей, из мелочей складывается постепенно то, что вдруг, в одно мгновение решит однажды участь каждого из нас.
Источник: Православие и современность
