"На Соловках я понял, что каждый человек – человек..."

В двадцатые годы в Петрограде-Ленинграде сущест­вовало множество кружков, особенно среди молодежи. Собирались и по пять человек, и по десять, и больше. Были кружки с "направлением" – например, философским, ре­лигиозным, поэтическим и т.д., но были кружки и без "направления". Обычно собирались в назначенный день недели, читался и обсуждался какой-либо доклад. Были кружки в помещениях школ, в какой-либо свободной аудитории университета, у членов кружка – тех, кто имел достаточную для приемов комнату. В 1927 году я ходил в кружок, где каждый из участников (а всего нас было восемь) старался перещеголять других в экстравагантно­сти своих докладов, выступлений и точек зрения. Шутя мы назывались Космической Академией наук, сокращен­но КАН. Члены кружка летом отправлялись пешком по какому-либо маршруту, например от Владикавказа до Сухуми. Летом же катались на лодке по Большой Невке. Сочинили свой гимн. У нас были изрядные стихотворцы. Гимн мы перевели на греческий.

Жилось нашей семье трудно. Это был 1927 год. Отец ушел с работы, и нас стеснили в нашей квартире, приш­лось жить в двух комнатах со всеми ионовскими и свои­ми книгами. Я не мог найти работу. Жить в 20 лет на счет родителей я считал для себя позорным. Наконец нанялся подбирать библиотеку в Книжном фонде на Фонтанке для Фонетического института иностранных языков. Но, наняв меня, С. К. Боянус денег мне не платил – просто забыл обо мне, а я напомнить не решался. Наконец получил от него за несколько месяцев ежедневной работы 60 рублей и купил себе костюм. Отец беспокоился, что я никуда не хожу, а к нам надо было попадать через проходную, добывать пропуск. Естественно, и ко мне никто не ходил. Единственной отдушиной были "заседа­ния" КАН.

В 1928 году ОГПУ приступило к ликвидации различ­ного рода кружков. Все "академики" были арестованы. Среди них 8 февраля был арестован и я. Не могу забыть, как мой отец, образец мужества, лишился чувств при моем аресте. Девять месяцев я просидел на Шпалерной (теперь улица Воинова). В самом начале ноября я был привезен на Соловки. Условия существования там в це­лом были ужасные. Но можно было попасть на тяжелые "общие работы" или оказаться в относительно сносных условиях.

Чему я научился на Соловках? Прежде всего я понял, что каждый человек – человек. Мне спасли жизнь "домушник" (квартирный вор) Овчинников, ехавший с нами на Соловки вторично (его возвращали из побега, кото­рый он героически совершил, чтобы увидеться вновь со своей "марухой"), и король всех урок на Соловках, бан­дит и соучастник налетов знаменитого Леньки Пантелее­ва – Иван Яковлевич Комиссаров, с которым мы жили около года в одной камере.

После тяжелых физических работ и сыпного тифа я работал сотрудником Криминологического кабинета и организовывал трудовую колонию для подростков – разыскивал их по острову, спасал их от смерти, вел записи их рассказов о себе, собирал воровские слова и выражения. Страдал я их страданиями ужасно, ходил, как пьяный, от их рассказов о своей жизни, об их страданиях, жизни в асфальтовых котлах, путешествиях в ящиках под вагонами. Все это были больные люди, "занюханные" (с измененной психикой от нюхания наркотиков), с отморо­женными ногами, руками и т. д., и т. д. Я собирал подростков из землянок в лесу на лесозаготовках, из самых отдаленных частей острова. Каких только расска­зов о них я не записал!

В остальное время я встречался с самыми разнообраз­ными людьми – разных национальностей (был даже японский самурай), разного социального положения, разного образовательного уровня, разных профессий. Я оце­нил моральную стойкость людей старого, дворянского воспитания. Несколько лет я работал с людьми, извест­ными в русской культуре начала XX века, и с молодыми людьми, многие из которых были очень талантливы. Общение с ними было для меня в высшей степени поле­зным. В начале ноября 1931 года меня вывезли на мате­рик, и я стал работать на Беломорско-Балтийском канале в одном из самых ответственных узлов всех работ дис­петчером на железной дороге. И снова люди и люди. Ровно через четыре с половиной года после своего ареста я был освобожден с красной полосой через всю бумагу о моем освобождении, удостоверяющую, что я освобожден как ударник Белбалтлага с правом проживания по всей территории СССР. Я вернулся в Ленинград, но потом все же мне пришлось хлопотать о снятии судимости, что и было сделано решением Президиума ВЦИК. Помогли мне в этом доброжелательный президент Академии наук СССР академик А. П. Карпинский и наркомюст Н. В. Крыленко.

Соловецкий монастырь

Свет над Святым озером. Соловки. Автор Илья (Попов) http://club.foto.ru/

Из всей этой передряги я вышел с новым знанием жизни и с новым душевным состоянием. То добро, кото­рое мне удалось сделать сотням подростков, сохранив им жизнь, да и многим другим людям, добро, полученное от самих солагерников, опыт всего виденного создали во мне какое-то очень глубоко залегшее во мне спокойствие и душевное здоровье. Я не приносил зла, не одобрял зла, сумел выработать в себе жизненную наблюдательность и даже смог незаметно вести научную работу. Я изучал обычай воровской игры в карты и напечатал на эту тему в лагерном журнале "Соловецкие острова" (1930, № 1) свою первую научную работу. Собранные мною мате­риалы по воровскому арго легли потом .в основу двух научных работ, первая была напечатана в 1935 году, а другая только в 1964 году. Не остался я равнодушен и к истории Соловков. Сейчас я вспоминаю то время без чувства обиды, но с известного рода сознанием того, сколько оно мне дало для моего умственного развития. И это вовсе не по поговорке "что прошло, то будет мило". Испытания, которым я подвергался, "милыми" стать не могли.

Не так давно в "Огоньке" (1988) в рубрике, которую ведет Евгений Евтушенко, напечатаны стихотворения

Юрия Казарновского из его книжечки, изданной в середи­не 30-х годов. В примечании было сказано, что состави­тель не знает, кто такой Ю. Казарновский и напечатал ли он что-либо еще до или после.

Юрий Казарновский из Ростова-на-Дону. Родился он в начале века. Был в литературном кружке в своем род­ном городе. Арестован. Сидел на Соловках. И печатался в журнале "Соловецкие острова". Там несколько стихот­ворений его можно найти. Не лучшие стихотворения, но те, которые могли пройти цензуру. Потом он был все время в лагерях и был последним, кто видел О. Э. Мандельштама.

Мы звали его на Соловках Юрка Казарновский. Он был великий озорник. Насколько это было возможно в лагерных условиях. Начальство в лагере было глупое и необразованное. Казарновский работал в культурно-воспитательной части. Во главе ее стоял совершенно неграмотный северянин.

Соловки. Вечер в бухте Благополучия. О.А. Керзина

Тогда была такая теория о "социально близких" и "социально дальних". "Близкие" – это воры, а "дальние" – контрреволюционеры. Теория гласила, что надо всё делать для "социально близких".

Журнал "Соловецкие острова" издавался с 1926 по 1932 год ; свободно продавался по стране. Его можно найти в библиотеках. Там иногда проходили довольно озорные вещи, много любопытного материала.

Я попал в лагерь в конце ноября 1928 года, а Казарновский немного раньше, по-моему, весной. Меня осенью 1931 года увезли с Соловков, и 4 августа 1932 года я был освобожден с "красной чертою". Из пяти я пробыл там четыре с половиной года. "Красная черта" – это значит, что я был освобожден как ударник Беломорско-Балтийского канала: к этому времени он был закончен, и Сталин, в восторге, всех строителей освободил. Так мне повезло.

Д.С. Лихачев. Заметки и наблюдения. – Ленинград, 1989.