Ни одна копейка «табачных» денег на приходы не попала и развитию церковной жизни как таковой не способствовала
Прочитал я в «Новой газете» № 27 от 17 апреля статью своего коллеги-священника «В нашем стаде появились волки», в которой он предлагает установить общественный контроль над опорочившей себя одиозной «коммерческой» (и не только!) деятельностью верхушкой РПЦ. Я полностью согласен в этом отношении с собратом, но хотел бы поделиться и своими соображениями.
Православная церковь в России как сообщество верующих людей гибнет, и, если это небезразлично государству и обществу, нужно принимать немедленные экстренные меры по спасению утопающего церковного судна. Насущно создание для РПЦ конкурентной среды обитания, и здесь без государства не обойтись. Власть должна понять, что, идя на поводу у патриархии в отношении вытеснения из страны других православных, а также инославных исповеданий, она, во-первых, опять совершенно по-коммунистически попирает провозглашенный ею же принцип свободы совести и вероисповедания; и, во-вторых, подыгрывая патриархии, лишает ее стимула менять хамское, прижившееся с советских времен «партийное» отношение к людям: а куда они, мол, денутся. И если у церковных чиновников за душой не осталось ничего, кроме чистогана, может, хоть уменьшение доходов, ударив их по карману, заставит пошевелиться искать средства удержать в церкви людей, которые в противном случае просто уйдут к конкурентам.
Наши церковные начальники всерьез рассорились с Папой Римским, которому в России не место, потому что у него, мол, вера неправильная. Боюсь, однако, что спор не о вере, а о политике, всегдашняя цель которой — власть и деньги. Хотели было помириться-договориться, да вспомнили старую распрю из-за спорных приходов в Западной Украине. Может ли вообще быть церковная политика, если Церковь — Царство Христово «не от мира сего»? Могут ли в этом неправом споре быть правые?
В начале 88-го года, в разгар горбачевской перестройки, власть приняла решение совместно с Церковью всенародно отпраздновать Тысячелетие Крещения Руси. Патриарх был вызван в Кремль на прием, где ему была объявлена «высочайшая воля»: отныне государственное и партийное недоверие к Церкви отменялось.
«Не удивляйся, когда затрещит тонкий лед», — вертелись у меня в голове слова привязавшейся модной песенки, когда спустя неделю я переходил городскую площадь от храма к райкому партии: священников позвали обсуждать совместные праздничные мероприятия. Однако в самих торжествах поучаствовать мне так и не пришлось: как-то поутру, по дороге на службу, оступившись спросонья в предрассветной мгле, я серьезно повредил ногу. В день открытия юбилейного Архиерейского собора патриарх торжественно въезжал на подаренном генсеком правительственном «ЗИЛе», метко прозванном в народе «членовоз» (на таких ездили только члены политбюро), в ворота Данилова монастыря. А я в это время под гром колоколов, встречавших Его Святейшество, ковылял на костылях по соседней улице, готовясь вступить под своды 4-й Градской больницы.
Пока я лечил ногу, в страну ворвалась весна. На десятилетия сковавший жизнь ледяной панцирь «единственно верного учения» вдруг треснул и пошел с грохотом ломаться; и казалось, живая вода веры, вырвавшись из-под спуда, вот-вот зальет и переполнит обмелевшее церковное русло. Тогда верилось: дай только волю — и народ пойдет в храмы, будет массовое возвращение людей в Церковь, к Вере, к Богу. С сожалением приходится признать: мечта эта пока что не сбылась.
При коммунистах не одна РПЦ подвергалась гонениям. ГБ пасла и сажала богему, писателей и поэтов, евреев, сектантов и католиков заодно с православными, и даже в один лагерь — одним словом, всех. Старец о. Таврион служил и причащался вместе с изредка гостившим у него ксендзом, с которым он годы провел в заключении. «Наши земные перегородки до Неба не доходят», — говаривал он сомневающимся. Когда о. Таврион умер, на похороны явились монахи, посланные архиереем, терпевшим «чудачества» старца при его жизни. И надо было видеть, с каким остервенением православные «воины Христовы» вытаскивали из Алтаря, били и топтали сапогами подаренные другом католические безделушки: гипсовые статуэтки святых и фарфоровые цветы, оставшиеся после покойного, дух которого еще не успел простыть.
Неправда, что коммунизм, позаимствовав у христианства гуманистическую риторику, сам ничего не внес в Церковь в идейном плане. Принцип целесообразности, на заре советской власти воспринятый тогдашним главой РПЦ митрополитом Сергием Старогородским, которому удалось-таки с большевиками договориться, теперь положен в основу церковной жизни: для достижения цели все средства хороши. Однако не нами сказано, что средства и есть цель в своем движении. Так что смотри на средства — увидишь истинные, а не декларируемые цели.
У безбожной, богоборческой власти, когда надо было дружить против «инакомыслящих» и найти на них управу, не было лучшего друга, чем РПЦ, опиравшаяся на вышеупомянутый Принцип Целесообразности. Хорошо помню, как, учинив очередную скандальную расправу над какими-то «нелегальными» баптистами, ГБ прислала своего агента с «Иновещания» взять интервью у настоятеля нашего храма. Я со стыда сгорал, когда, сидя в Алтаре на Горнем Месте, этот уважаемый мною, совсем уже старый, много переживший человек, маститый, заслуженный священник (в то время личный близкий друг и многолетний сослуживец нынешнего патриарха) привычно и гладко врал в микрофон на весь мир, что «верующие в нашей стране имеют полную свободу и никогда не подвергались никаким притеснениям от власти», — он, которого эта власть всю жизнь загоняла в бутылочное горлышко.
Обидно верующим, когда их гонят другие верующие, — а неверующим при этом каково? О них кто-нибудь из враждующих друг с другом христиан подумал? Как же смогут они прославить Отца Небесного, видя злые дела наши? Или Христос для нас не пример, Евангелие не про нас писано?
Однако вернемся к свалившейся на Церковь свободе — на что был потрачен ее ресурс? Приходится с горечью признать, что все эти годы РПЦ свидетельствовала не о Христе, а о своей приверженности целям вполне земным: присягнув на верность государству и придумав, чем ему пригодиться, — с его помощью устроиться покрепче. Разделить власть и богатство, добытые у народа, чтобы «у нас все было, а нам за это ничего не было». Плод такой проповеди налицо: люди пошли не в церковь, а на рынки; хлынули в секты, нецерковные религиозные организации. В церковь люди не пошли и не пришли, т.к. невозможно верить тем, кто в ней служит: они своей жизнью не убеждают, что Бог действительно есть.
Какую цель преследовали скандальные коммерческие проекты, опозорившие Церковь в глазах народа сверху донизу, до мест, где газет не читают, а на телевизор электричества нет? Даже в последней глухомани у всех на слуху торговля нефтью, водкой и табаком, а на виду — богатство немереное и смычка с властью, за спиной которой топчутся церковные князья. А спрос народа — с приходского попа, который живет на милостыню, что старушки принесут от грошовой своей пенсии. Ответственно говорю — и свидетельством тому моя двадцатилетняя служба на приходе в провинции, среди народа, который меня признал за своего и уважает: ни одна копейка «табачных» денег на приходы не попала и развитию церковной жизни как таковой не способствовала — и слава Богу! Еще с советских времен у нас в Церкви повелось, что хлебушком, может, и вместе, а табачком — точно врозь.
Как жили при коммунизме в стране вполне языческой, так и теперь живем: ничего не изменилось. И не важно, кто придет к нам, с какой верой: примут любого, кто своей жизнью станет свидетельствовать о ней.
Бессмысленно и смешно на наших необозримых просторах брошенной пустой земли рассуждать о земельном кадастре, ценах на земельные угодья или насмерть вставать «за» или «против» продажи земли: на самом деле никому та земля не нужна по существу — для того чтобы жить, работать и умереть на ней. Все это лишь политика: искусство сокрытия настоящих, неблаговидных целей. Такой же политикой является борьба «за веру». Столь же смехотворно нелепо выглядит в нашем одичавшем в пустыне коммунизма обществе, посреди погрязшего в языческом невежестве народа, которому нужно проповедовать христианство заново, как в свое время чукчам и алеутам, попытка призвать на помощь силу государства для того, чтобы приватизировать право на утверждение «единственно верного учения», — опять?
Что толку из охраняемых резиденций центральных городов требовать от властей защиты своих прав на монополию веры? Хочешь убедить людей — надень хитон, сандалии, иди по городам и весям и раздели с народом жизнь и судьбу. Четыре неполных года ходил по Палестине нищий Проповедник — и на два тысячелетия просияла Церковь Его, как молния, — от Востока до Запада. За прошедшие пятнадцать лет церковной свободы Церковь ничего не сделала ни для Бога, ни для народа, позабыв в суете свидетельствовать о Христе. Так что ворота для расхитителей нашего стада — сектантов, язычников и даже сатанистов — мы распахнули настежь сами, навстречу троянскому коню «гуманитарной» дармовщины и смычки с властью. «Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива» — это народ сказал.
"NovayaGazeta.ru", 29 мая 2003 г.
[оригинал статьи]
