В прошлом году мне впервые довелось быть Дедом Морозом. До тех пор, имея седую бороду уже лет с сорока и упитанность выше средней еще раньше, как-то выкручивался. А тут, отмечая Рождество и Новый год у приятелей во Франции, попался. Соседской девочке сказали, что приедет Дед Мороз – по-ихнему Pere Noel, Пер Ноэль. Самое простое – дарить заготовленную ерунду, вынимая из мешка. Сложнее – отвечать на вопросы. Где олени? Устали, пасутся в Лапландии. Получил ли ее письмо? Ясное дело – вот же заказанные подарки. Почему говорю только по-фински? Языков не знаю, как Чапаев. Что надо есть на Новый год? Вот это серьезно.
То есть серьезно только для России. Загоняя себя в цивилизационный угол, церковь во всем слилась с государством, кроме календаря. Действительно, РПЦ в последние годы выглядит и ведет себя как одно из государственных министерств – так к ней и относятся: и начальство, и подчиненные. Но свой юлианский календарь на светский грегорианский менять почему-то не хочет. Хотя большинство других православных церквей – и самое существенное, материнская греческая – перешли. Отчего не сместить, вслед за всем христианским миром, Рождество с 7 января на 25 декабря? Отсюда – парадокс с новогодним столом, который попадает на Рождественский пост. Либеральные священники, допущенные на телеэкран, разъясняют, что сама идея праздника важнее, чем буква канона – так что можно разнуздаться. Но при мало-мальски ответственном подходе к православию – не вполне приемлемо за неделю до Рождества усаживаться за мясо и спиртное. Идея поста размывается, исчезает.
Кто хоть раз в жизни выдержал длинный – Великий или Рождественский – пост, знает, как готовится к разговению нутро, как волнуется, трепещет и ждет оно, независимо от количества прочитанных головой книг, даже от степени религиозности, тем более – воцерковления. А кто не испытал себя постом – ощущает то же, просто не в силах оценить происходящее, но и в нем живет прапамять поколений, чередовавших периоды воздержания и разгула. Ведь праздник – Праздник! – нам дан генной традицией: не мозгом, а организмом, что куда надежнее и важнее.
Господи, как же взахлеб – даже не возвышенно, хотя и торжественно, а именно впроглот, со смаком, кряканьем, причмокиванием – писали об этом Чехов, Бунин, Шмелев. Или вот Замятин: "Пост. Желтым маслом политые колеи. Не по-зимнему крикучие стаи галок в небе. В один жалобный колокол медленно поют пятиглавые Николы, Введенья и Спасы. Старинные, дедовские кушанья: щи со снетками, кисель овсяный – с суслом, с сытой, пироги косые со щучьими телесы, присол из живых щук, огнива белужья в ухе, жаворонки из булочной на горчичном масле". Не все слова понятны – и хорошо же: неизъяснимо это торжество единения тела и духа. Да ладно с патриотизмом – Диккенс, что ли, хуже: "На полу огромной грудой, напоминающей трон, были сложены жареные индейки, гуси, куры, дичь, свиные окорока, большие куски говядины, молочные поросята, гирлянды сосисок, жареные пирожки, плумпудинги, бочонки с устрицами, горячие каштаны, румяные яблоки, сочные апельсины, ароматные груши, громадные пироги с ливером и дымящиеся чаши с пуншем, душистые пары которого стлались в воздухе, словно туман".
У Замятина – сочельник, предрождественский ужин, у Диккенса – рождественский обед. Но и то, и другое – поэзия, песня
Последние двенадцать с лишним лет живу в Праге. Тут есть обычай, который наверняка скоро уйдет, подчиняясь законам гуманизма и экологического сознания – но пока существует. Под Рождество на улицах начинают продавать карпов – традиционное блюдо сочельника. В пластмассовых (еще лет десять назад попадались и деревянные) ванночках-бассейнах плавают большие – на два-три килограмма – рыбы. Продавец выхватывает сачком карпа, остервенело бьет по голове колотушкой и разделывает по желанию покупателя. Зрелище не самое благостное – потому у него и нет, полагаю, будущего – хотя рыба не человекоподобна, ее не так жалко, как животное: в этом эстетический смысл вегетарианства.
В постном вегетарианстве – еще и оздоровительно признанная польза. А в чем же смысл праздничного застольного хулиганства?
В праздник едят вредное. Если учесть, что в праздник еще и пьют больше обычного, то на вопрос – для чего праздник? – ответить почти невозможно. "Отдохнуть от трудов" – но время от покупок до похмелья тяжелее каторги. "Собрать друзей" – но по отдельности они всегда милее. "Показать себя" – с красной от плиты рожей за большие собственные деньги?
Нет, на уровне сознания смысл праздника не уловить. Обратимся к подсознанию, опустимся в его сердечно-желудочные глубины. В праздник всегда ели дорогое и труднодоступное, что и закрепилось как вкусное – чтобы отличить торжественную трапезу от будничной. Современная цивилизация поставила знак равенства между дорогим и вредным, между вкусным и вредным: весь этот подсчет калорий, замеры давления, холестерин с проступающим в нем средневековым ужасом холеры. В результате миллионер питается скуднее, чем его прислуга. И вообще: чем беднее человек – тем богаче он ест. Вот это по-настоящему угрожает испортить праздник – потому что затрагивает глубинные (нутряные, животные) основы человеческого бытия.
А как быть интеллигенции – хотя бы пресловутой российской? Оппозиция "духовное-материальное", некогда прерогатива церкви, в XIX веке укрепилась в мирском расширенном варианте как следствие расширения грамотности. Новый образованный слой, будучи не в состоянии быстро достичь материального уровня слоя старого, брал свое в утверждении духовного превосходства. Вспомним отношение русских разночинцев к русским дворянам, а в наше время кивнем на отношение России к Западу. Еда в этой борьбе занимала серьезное место, и как быть теперь?
Пока-то в пределах отечества западная цивилизация завоевывает умы и сердца, но желудки еще держатся. Значит ли это, что праздник в России – более праздничен? На гастрономическом уровне – пожалуй, да. Более ощутим, более значим. Да и поводов, как и возможностей, становится больше. Давно ли вернули Рождество – с его двумя великолепными полузабытыми застольями? В русской традиции тщательнее разработан пасхальный стол (как и вообще в мистическом восточном христианстве с особым подъемом отмечается Воскресение, тогда как в более рациональном западном – Рождество). Рождественский стол в целом ориентирован на среднеевропейский: окорок, утка, гусь, позже индейка.
Что касается сочельника, с этим все более или менее ясно, потому что существует воспетое классиками и возлюбленное народом национальное явление, настолько безусловное для всякого россиянина, что в извечном ревнивом противостоянии с Западом занимает место среди козырных духовных категорий рядом с песнями и дружбой. Речь идет о русском закусочном столе – попросту говоря, о водочке под грибочки и рыбку. Какие и как сервировать закуски в сочельник – знает каждый. А кто не знает, тот и любого календаря, даже отрывного, не достоин.
Источник: Российская газета
