МАЙЯ ПЕШКОВА: Шла к Наталье Леонидовне Трауберг, преисполненная трепета и волнения. Начиталась про Вудхауза, Честертона и Кэрролла – любимых Натальей Леонидовной авторов, переводами книг которых, сделанными Натальей Трауберг, восхищены и читатели, и исследователи.
Наш разговор сразу ушёл в русло далёкое от любимых писателей и их героев. Мы говорили о предках. И начали, конечно же, с бабушек-дедушек.
НАТАЛЬЯ ТРАУБЕРГ: Я была очень семейной девочкой. Они были фантастические или нет – я думаю, в моё время была масса фантастических, таких людей. Просто, дети бегали во дворе, они смотрели на своих бабушек и нянечек. А я была очень одинокой девочкой – общалась со взрослыми. Поэтому я их так хорошо всех помню. Я их очень любила, я очень запоминала про них всё. Я с детьми же почти не общалась.
У меня было двое друзей – Катя Мадаховская, в дальнейшем жена Коли Томашевского, и Митька Фредерикс, племянник Шостаковича. А больше я вообще никого не знала, и с четвёртого класса не училась в школе.
М. ПЕШКОВА: А почему Вы не учились?
Н. ТРАУБЕРГ: А я болела очень – я не могла вынести советской школы – я заболела всем, чем только может человек заболеть.
М. ПЕШКОВА: Но ведь папа Вас отвёл в первый класс и прочитал соответствующую нотацию.
Н. ТРАУБЕРГ: Да, отвёл в первый класс, прочитал нотацию, съехал на дачу и спел мне все песни Дунаевского. Я пугалась этих песен всех, потому что я жила среди церкви, оперы – Серова "Юдифь" – это бабушка Эмилия Соломоновна – церковь, нянечка и Марья Петровна. Чего у нас только не было. У нас не было "Полюшко-поле". "Полюшко-поле" мне как раз нравилось – она мелодична.
У нас советской культуры в семье не было. Она была у папы – он её творил и отравлял советский народ своими "Максимами". Но в доме – не было. Мама этого ничего не любила. Я этого ничего не знала.
Я всё время ходила со старушками за руку. Поэтому, я, когда попала в школу, я хотела быть хорошей – меня учили, что надо быть доброй, мне девочки нравились – у нас были хорошие девочки. Но у меня не было "прививки" – я уже восемь лет пропустила советских времён.
И потом – я учусь, учусь – и всё что-то "не то". Учусь хорошо, а всё больше как-то болею как "туберкулёзная барышня". И у меня – всё, у меня нашли там перке какое-то, ещё чего-то, ещё чего-то, ещё чего-то. В общем, ревмокардит. А тут маме сказали, что это "очень изыскано". А она, так, очень – под дворянку "секла" [притворялась дворянкой], хотя она не была дворянкой – она "под даму" "секла", под такую "петербургскую даму".
Дедушка был чиновник, такой, средней, довольно, руки, и лично дворянство бы получил, если бы не некоторое происшествие. Но реально она "аристократкой" не была никогда, но она так "секла под аристократку", что многие верили и говорили: "Ах, Вера Николаевна – такого происхождения...". А она была очень простого происхождения. То есть, инженеры, чиновники – типично средний класс.
М. ПЕШКОВА: То есть, "разночинцы".
Н. ТРАУБЕРГ: "Золотые разночинцы"... Она сумела себя ещё как-то так вот сделать – может быть, это ещё было её сопротивление советскому безвкусию, грубости, всему – она была тонкий человек, интересный, но какой-то, видимо, немножко больной нервно, потому что вот так кричала на меня, и так \далее. Но она замечательная была женщина, конечно.
Как она услышала от кого-то – от Мики Блеймена или от кого-то из интеллигентов киношных, что "Верочка – это же очень, там, не знаю – изыскано – Грибоедов, там, получил, домашнее воспитание, или кто-то там ещё, Лермонтов". Она воспользовалась моей болезнью и брала справку за справкой, и я больше не училась в школе никогда.
М. ПЕШКОВА: И однажды она Вас даже показала Вольфу Мессингу.
Н. ТРАУБЕРГ: Это когда мы переехали в Москву, мне было 25 лет – я кончила институт в 1949 – то есть, университет, филфак, его романо-германское отделение. Хотела быть медиевистом. А уже в 1949-м году медиевистов не было – нас выпустили просто преподавателями языка. Аспирантуры не было – и ни в какую [непонятно] не было.
Шишмарёв был, и кафедра была – теоретически – но уже не давали заниматься этим. В [то время] университет – настоящий университет – с Петровым, Веселовским, Шишмарёвым – у нас был Шишмарёв с Гуковским – Гуковский – его брат.
Я попала в заколдованный, совершенно, замок. Потому что это было совершенно "несоветское" заведение. Оно было вокруг, но я не замечала. Профессора божественные – Пропп, Жирмунский...
М. ПЕШКОВА: Эта та самая кафедра, которая по сей день смотрит окнами на Неву, и из окон виден Медный всадник. Как мне говорили на этой кафедре – а говорил профессор Игорь Сухих – "Это единственная в мире кафедра, где смотрят на литературного героя – на Медного всадника"
Н. ТРАУБЕРГ: Смотрели день и ночь. И поэтому, когда я бредила несколько лет тому назад после тяжёлой операции, я читала "Медный всадник" всё время. В нас как впечатан он уже был.
М. ПЕШКОВА: Гуковский не был Вашим любимым преподавателем?
Н. ТРАУБЕРГ: Он был, конечно, но я не была русистской – я могла только сбежать на его лекцию. Но у меня был свой "Гуковский" – медиевист и "возвращенец" Гуковский – его брат, Матвей Гуковский. У него я училась.
М. ПЕШКОВА: Который был заместителем Орбели в Эрмитаже?
Н. ТРАУБЕРГ: Да, который был заместителем Орбели. Мы из Эрмитажа не вылезали – он водил нас к импрессионистам, нам показывал, и так далее. Потом "сел".
М. ПЕШКОВА: Второй Гуковский, он погиб в лагере.
Н. ТРАУБЕРГ: Погиб. А Матвей Александрович вернулся, и в Москве позвонил нам, и я вышла – это, по-моему, был 1954-й год – он очень рано вернулся. Я надела мамино шикарное платье, чтобы его встретить – совершенно мне не идущее – оно было цвета персидской сирени, а с моей зелёной мордой это очень плохо получалось.
М. ПЕШКОВА: Но это Ваш любимый цвет?
Н. ТРАУБЕРГ: Цвет – да, но так вот так же, отдельно. А меня с сиренью – это не совсем то. И я вышла вниз, и мы целовались, обнимались, плакали.
М. ПЕШКОВА: Он что-то говорил о лагере?
Н. ТРАУБЕРГ: Нет. Они очень мало кто говорил. О лагере говорило другое поколение – те, с кем я сдружилась в Москве – Померанцев, Никитинский, Ира Муравьёва – но она была не в лагере, но она ездила к Милитинскому. Вот они много рассказывали. Они были на десять лет старше меня. А те, кто были как мои родители, они не говорили о лагере.
М. ПЕШКОВА: Но Ваши родители пострадали по другой статье, особенно отец – "космополитизм", да?
Н. ТРАУБЕРГ: Да... Я иногда думала – вот как раз Зоря Милитинский мне сказал: "Вот за этим столько мы сидели". И я говорю: "Зоря, как часто я думала, что судьба моего отца хуже, чем Ваша". – Солидный и прекрасный Елизар Моисеевич говорит: "И зря думали. Наша была хуже".
Но он был тоже не совсем прав. Дело в том, что – страх. Они были уже "на дне". Там было чего бояться, но они уже были "на дне" – не так, как Шаламов – они просто вели другую жизнь – и в конторах работали и прочее – у них были университеты собственные. Это не то... А мы каждый вечер ждали "посадки" – с 1949-го по 1953-й.
Я помню, муж моей тёти, тоже еврейской – это у них просто болезнь какая-то была – выходить за очень "южных" людей – и нянечка говорила: "Как с цепи сорвались – когда разрешили эти браки, то все переженились, все совершенно"... Типично такая очень "северная" барышня и очень "южный" – прямо как турок какой-то". И когда мама завела с турком [роман], нянечка сказала: "Что ж ты, Верочка? – Сперва поляк – полагалось, что из поляков – мамин первый муж. Потом – еврей. Теперь – турок. Так ты до негра дойдёшь".
Они действительно ужасно стремились – эти барышни все – к, вот таким, полным жизни и ума, памяти – тоже "выскочивших" на свободу – но они раньше "выскочили", когда Чуковский – вдруг пошли эти талантливые мальчики с юга. А тут они прямо грянули все туда. Ну, и жён себе нахватали.
Но это отдельная история. А вот эти барышни из среднего класса – они вдруг превратились в "аристократок" неизвестно почему в Петербурге. В Москве – нет. Они все стали выглядеть на советском фоне как "аристократки". Но дело в том, что этот "средний класс" уже жил почти как в Англии – у них были "бонны". Они жили довольно "высоко". Их учили языкам. Они, в общем...
Но перейдём лучше в Оргеев, это интереснее. Про Петербург слышали люди, а про Оргеев не слышал никто.
М. ПЕШКОВА: [Это] город в Бессарабии. Оттуда корни Ваших родных, да?
Н. ТРАУБЕРГ: Да.
М. ПЕШКОВА: Совсем неподалёку от Кишинёва. По-моему, километров тридцать?
Н. ТРАУБЕРГ: Да, совсем близко. Они всё время ездили в Кишинёв. А потом в Алма-Ате, в эвакуации, нас нашли Каганы – дядя Миха Каган – какое-то очень странное слово – имя как "Михаил", но не совсем... И они были там в эвакуации. И они, Каганы... Ну, Каганы – все, кроме нас, да?...
И они нашли, по фамилии Трауберг, нас. Они из Кишинёва. И они – родственники Виланда, из Оргеева. Это бабушка. А Трауберги и Виланды – тоже были родственники, дальние. Там ведь разрешались какие-то браки. Вот, скажем, Эмилии Соломоновны отец был...
М. ПЕШКОВА: Эмилия Соломоновна это Ваша бабушка?
Н. ТРАУБЕРГ: Бабушка, да. Она была чуть ли не двоюродной племянницей своего...отца... Как у французов. И мне это страшно всё казалось романтичным.
М. ПЕШКОВА: Наталья Леонидовна Трауберг, известный переводчик с английского, французского, испанского. Нынче не о теории перевода, а о близких, в "Непрошедшем времени" на "Эхо Москвы".
РЕКЛАМА: Слушайте программу "Непрошедшее время" на нашем сайте http://www.echo.msk.ru
Н. ТРАУБЕРГ: Я читала французские книжки. И вот этот "юг", и плюш – у меня были какие-то статуэтки Наполеона бронзовые, плюш вишнёвый. И, Солженицын прав, их меньше "ободрали", это факт.
Дедушку сделали директором типографии. Он был совладелец издательства, а его сделали директором типографии – в Питере, куда он перебрался за несколько лет до этого, из Одессы. Он был какой-то издательский делец, не крупный, но хотел быть крупным. И у них была квартира – их не "уплотнили". Мне ужасно нравилось это всё. Мама меня презирала страшно, что мне нравится красный бархат, и Наполеон, и бабушкины камеи, и высокая грудь и крики "Готыню!" А мне всё это казалось ужасно романтичным – что это какой-то "юг", глубокий – и французский, и итальянский, я не знаю, какой...
М. ПЕШКОВА: Это почти Пушкин, да?
Н. ТРАУБЕРГ: Почти Пушкин. Именно Пушкин. Потому что я всегда Одессу множила на Пушкина. Сочетание Питера с Одессой дало то, что я ... их перемножала – а это очень редко делалось, потому что Пушкин там [неразборчиво] был, не так долго.
И для меня, например... Я думала, что бабушка, наверно, похожа на Ризнич – она красивая была, но толстая как не знаю кто... – в молодости не очень. И вот я думала, "Что все Ризнич обожают?"... Воронцова – Воронцова, а он, наверно, очень любил Ризнич. В то время, что мы не знаем, очень ли он любил Ризнич – он, скорее, любил Воронцову. Но поскольку я жила одна, среди книг и бабушкиных рассказов – Марьи Петровны – других – Пушкиных – Лесков, Пушкин, и так далее... То у меня всё это перемешалось, и я состояла из книг, практически. Только из стихов, книг, выдумок, каких-то французов, а потом англичан – я "помешалась" на англичанах – читала английские книжки.
Но тут я никого не могла найти – никого, похожего на англичан у меня не было...
М. ПЕШКОВА: Кто был тогда Вашей любовью юношеской, из книг?
Н. ТРАУБЕРГ: Атос. Первая любовь была Атос. Рыцарь без страха и упрёка. И только уже старше я уже поняла, что я же – "гадюка греховная" – я же ещё верующая была – он же повесил свою жену! На меня это не производило ни малейшего впечатления, и я была в него года два влюблена.
М. ПЕШКОВА: Я подумала, что если Вас воспитывала бабушка, воспитывала нянюшка – конечно, Вы тогда, наверно, были очень преданной, и духовно-душевно любили героев религиозных – святых. Святые лица...
Н. ТРАУБЕРГ: Я не могла не влюбиться в них. Для меня... – я в 19 лет от Макагоненко узнала, сдавая ему экзамен, что Лесков – "меньше Толстого". В девятнадцать лет! – уже переходя на четвёртый курс (я в 16 поступила). А Макагон стал надо мной смеяться.
М. ПЕШКОВА: Вы разочаровались в нём?
Н. ТРАУБЕРГ: Я разочаровалась – он "повесил жену" Я не [неразборчиво] он повесил жену. Я только... что ему явился сын, только что умерший – что он был безупречно верен королю Карлу II – это мне всё очень нравилось – я очень любила историю, и всё это – ну, мне было 11 лет...
А потом... Смотрю... Я должна была... Я была очень [неразборчиво] – меня, видимо, бабушка и нянечка старались от "богемного" отвести, и я очень стеснялась всего. Так, что он прижил сына – там, связавшись с какой-то герцогиней – я это я ничего, а что повесил жену – это я обиделась.
М. ПЕШКОВА: У Вас заговорило "дамское начало" – женщины – "защита своего пола".
Н. ТРАУБЕРГ: Да... Но это у меня уже было, наверное – [когда мне] было больше двенадцати, тринадцати [лет]...
М. ПЕШКОВА: А с кем Вы дружили? Вы же жили в Доме кинематографистов.
Н. ТРАУБЕРГ: Там не было детей. Там была одна девочка – Анька Суворова – с ней и дружила – дочь художника Суворова. И дружила с Катькой, и дружила с Митькой – больше ни с кем. Я вообще очень мало виделась [с детьми].
Нет... Я дружила. Я дружила с двумя замечательными мальчиками. Один действительно очень хороший – пасынок Козинцева – Юра Барщевский, сын актрисы Магорил. Но он старше был меня на четыре года, поэтому подружились уже взрослыми, когда он вернулся с фронта. А так – ну что ему такая козявка?
Но он жил в нашем доме...
И меня пытались подружить с одним человеком, к которому ходила моя тётя играть в карты – мамина сестра, очень, такая, прелестная женщина, у которой собирались... – такая страннейшая была женщина, красивая очень такая, эксцентричная. И у неё играли в карты Герман, Шостакович, какие-то милиционеры, какие-то ГэБэшники – все всех "сажали". Она получала от сестры из Югославии – её сестра была замужем за югославским дипломатом, а её не "сажали". Такой был дом...
Вот эта женщина... – у неё был сын. И в страшных снах он мне снился ещё лет двадцать назад. Он был мальчик в гольфах, во всё иностранном, очень... ну, не такой [как все] – у нас таких мальчиков уже не было – уже успели перебить. Очень много знавший неприличного. И предполагалось, что я с Вовочкой должна очень дружить. Нас водили в театры, и так далее. Я боялась его так, что просто зеленела. А потом он стал известным писателем. Но я его не видела уже тогда.
М. ПЕШКОВА: Я хотела спросить... Мне кажется несколько странным, что в доме, где жили кинематографисты – а в общем-то, это были люди молодые – не было детей. Это что – они побросали потом своих жён и родили с другими жёнами?
Н. ТРАУБЕРГ: Во-первых, например, Юткевич бросил Шатерникову и женился на Илющенко, у которой не было детей. А во-вторых, они и рожали очень мало – они же были очень "продвинутые". Они были как сейчас – что "дети – это обуза", "быт – это обуза".
М. ПЕШКОВА: Кто жил в Вашем доме?
Н. ТРАУБЕРГ: Ну, смотря в каком. Первый дом, который нам дали с отдельными квартирами – мне было пять лет... чуть больше – и который я очень люблю – вот, Пушкарская – там жили Гарина-Локшина, Юткевич, Арнштамм. Ну за Хейфиц, наверно, я не ручаюсь. Мы с Яниной Болеславовной [Жеймо, 1909 05 29-1987 12 29] много общались – она очень милая, хорошая – но мы уже в ЭТОМ доме вместе жили. Наши очень её любили – отец и Козинцев очень любили Жеймо. Поэтому я много видела, но жила я с ней тогда в том доме или нет?...
М. ПЕШКОВА: Какой она была, Жеймо? Она же стала легендой, ещё при жизни.
Н. ТРАУБЕРГ: Очень хорошей. Она – добрая, милая. Она из семьи циркачей, очень дружных и смешных поляков. Она наивная такая. Она совсем от наших дам отличалась. Наши дамы же "злыдни" были. Змеюки совершеннейшие... Ну, за некоторыми исключениями. А Жеймо была очень милая. Они смеялись над ней, что "каракатица". Она очень страдала, что Хейфиц её бросил. И тут же нашёлся поляк, Леон Жано, который из Львова был, молодой режиссёр, и уехал с Львовской студии – Львов же был русский – в Алма-Ату. Ну, он, оказывается, её любил. И он увёз её в Польшу, и она была очень счастлива.
М. ПЕШКОВА: А здесь, в России, ходили слухи, что якобы она умерла, молодой.
Н. ТРАУБЕРГ: Ничего не "молодой". Ну, может быть и "молодой", там – в семьдесят [78] – я её видела, ей было лет 60.
Н. ТРАУБЕРГ: У неё были взрослые дети, Янечка и Юрик. Когда Хейфиц её бросил, Янечка замуж вскоре вышла, года через два. Нет, нет...
М. ПЕШКОВА: Мне хотелось узнать, как поженились Ваши родители? Там же тоже какая-то фантастическая история случилась?
Н. ТРАУБЕРГ: Она более фантастическая – она сейчас Вас коснётся. Мама, разойдясь с первым мужем, решила жить "богемной" жизнью. Ей сказали, что самая "богемная" жизнь и самая интересная – это снять комнату в Мраморном дворце, где Горький поставил стеречь мебель – для комиссаров – Андрея Романовича Дидерикса, мужа художницы Ходасевич. Они сперва жили на Каменоостровском, потом он Андрея Романовича спасал, буквально, и сделал его смотрителем и знатоком этой мебели.
М. ПЕШКОВА: И попутно он изучал эту мебель?
Н. ТРАУБЕРГ: Он её изучал – он всю жизнь потом был большой специалист по этой мебели. Но он мог её и дома изучать, потому что он – "барон" и прочее. Он отнюдь не "средний класс", он самый настоящий Андрей Романович – чудный. У него было такое кольцо, ну, который в Коктебеле находят – сердолик замечательный, выделанный, и так далее.
И мама сняла у Ходасевич комнату. Совершенно "опупела" от счастья, потому что ей... – она к этому стремилась всю жизнь. Она-то думала, что она стремилась к аристократии, а оказалось, что она стремилась к "богеме". Но "богема" 1920-х была довольно интересной ещё очень.
Что их удержало, я не знаю. Ходасевич, например, поехала в Англию и вернулась. Но тем временем Ходасевич очень дружила с Горьким.
М. ПЕШКОВА: Она написала замечательный портрет Горького – с голубыми глазами, в голубой рубахе.
Н. ТРАУБЕРГ: Да, да... Очень хороший. Она его очень любила. И у них была такая "коммуна" там – они все жили вместе – её называли "Купчиха". Но потом она поселилась в Мраморном дворце – ну, прямо во Мраморном дворце – как К.Р. [Великий князь Константин Константинович].
И мама снимала какую-то комнатушку там у неё – ей выделили кусок. И однажды мама услышала дикий хохот, просто дикий. Она выглянула туда, где хохочут, и оказалось, что там стоят два молодых человека очень еврейского вида, в шикарных шарфах и кожаных куртках, и читают Вудхауза, которого только что привезла из Англии Валентина Михайловна.
И ей очень понравилось, что они такие смешные, живые, и хохочут – это [был] 1924-й год. Она подружилась с ними и завела с папой роман. Так что, Вудхаузу я обязана своей жизнью.
Но когда, вот, я появилась где-то, то она, видимо, боялась – тогда не любили детей – тогда же ужас что делали, в этом смысле – это считалось просто как насморк. И она боялась, по-видимому, лишиться ребёнка, и папе не сказала. И совершенно зря, потому что как только он услышал, что у него будет ребёнок, он перевёз её к Траубергам. Он, вообще, на голове стоял и ходил – она недооценила великое наследие Иакова.
И она испугалась – "что ей делать?", потому что с точки зрения своих родителей она была разведена с законным и венчанным мужем. Ну, они ей простили, и нянечка тем более. Но всё было как-то не по делу – "какой-то незаконный муж"...
И Валентина Михайловна предложила ей поехать к Горькому, потому что Надежда Алексеевна ждала Дарью, и что там они выходят вот это самое существо, и она родит.
И тут папа сказал, "Какой Горький?!? и какое Сорренто?!? Немедленно к маме!! Немедленно к папе!! На всю жизнь...". Он был бабник дикий, но тут он был так растроган, что у него будет ребёнок, что сразу забыли всех Сорренто, и уехали. А так вот, я могла там родиться. Представляете, номер...
М. ПЕШКОВА: А потом что было, когда он привёз в дом к родителям, в еврейскую семью, русскую девочку, русскую жену?
Н. ТРАУБЕРГ: Ну, вот эти... Уже шёл уже такой тарарам в 1928-м году, что уже никто не помнил, у кого какая жена. Бабушка вообще была женщиной легкомысленной – крутила романы с гинекологами и адвокатами, била дедушку по голове зонтиком [неразборчиво] он крутил. Это совсем была другая атмосфера, очень смешная, очень трогательная.
И она к маме отнеслась хорошо. Потому что мама была хорошенькая, и всё... Но мама к ней отнеслась очень плохо. Её безумно это всё раздражало – она считала, "Какая безвкусица, какое мещанство!"...[Невнятно] она очень полюбила, потому что он был очень хороший человек. У него начиналась болезнь Паркинсона. Он стал директором типографии, но он работал всё равно.
Ян был вообще человек во многом замечательный, лучше, чем папа, интересней гораздо. У него была потрясающая память. Совершенно потрясающая. Его отец был очень набожным. Сам он набожным не был, он принял реформаторство, чтоб переехать. Но в Бога верил, несомненно. Бабушка Миля – нет. Совсем.
М. ПЕШКОВА: Наталья Трауберг, член правления Российского библейского общества, Честерстоновского института Великобритании. Точку не ставим. Продолжение следует.
Вера Кузнецова – звукорежиссёр, и я, Майя Пешкова. Программа "Непрошедшее время".
18.01.09
Источник: Эхо Москвы
