Владыка Михаил родился и вырос в Париже. Его отец был донским казаком, который вместе с десятками тысяч наших соотечественников испытал все тяготы человека, вынужденно покинувшего родную землю.
Владыка Михаил в 2004-2005 годах проехал почти всю Россию в ходе принесения мощей преподобномучениц Елизаветы и Варвары. Побывав в самых отдаленных уголках нашей страны, он был поражен силой духа и веры сотен тысяч людей, приходивших поклониться святым мощам и помолиться перед ними.
О том, что значит быть русским в России и за ее пределами, с владыкой Михаилом беседует Александр Гатилин.
– Что объединяет русских, живущих в России и за ее пределами? Потомки эмигрантов "первой волны" уже больше европейцы, чем русские?
– Если бы ты жил в Париже, ты бы видел, что и в пятом поколении люди остаются русскими. Они живут во Франции, но они остаются русскими. То есть они знают русский язык, они знают русскую культуру, они о России много знают, и вдобавок сегодня они могут когда угодно приехать в Москву.
– То есть они чувствуют себя частью России?
– Человек, который остался в Православной Церкви, тот несомненно остается русским. В Париже россиян нет, тут только русские люди. Ведь русский человек неразрывно связан с Православием, пусть даже он и воспринял его в разных степенях. Есть воцерковленный человек, который посещает храм, понимает суть богослужения. И другой, который мало в церковь ходит, но что-то знает и понимает. Мы их всех называем православными.
А русский язык объединяет абсолютно всех, и понятие России – это не этнос, это не цвет кожи, это определенное внутреннее понятие, что вот, мол, я русский. Когда я жил во Франции, меня, еще подростка, спрашивали: "Почему ты русский?" Я не мог ответить на такой вопрос. Теперь я знаю ответ, а тогда не мог ответить, но просто знал – я русский, и все. Может быть, это какая-то тайна, может быть, это какое-то чудо, что, живя в другой стране, ты себя понимаешь и видишь русским и тебя другие называют русским.
За границей мы встречали французов по рождению, которых мы считали русскими, не зная, что они только за пятнадцать лет до этого приехали в Россию, а потом уже выехали с Белым движением. Тетя Тася такая была, я ее помню, она вышла замуж за русского. Она меня страшно баловала, на Пасху к нам приходила к моему крестному, и я был убежден, что тетя Тася русская, пока много лет спустя не узнал, что она дочь повара-нормандца, который приехал к графу Шувалову служить в его имении под Петербургом. Тогда она была совсем маленькой девочкой, но она никогда мне не говорила, что она француженка, я даже не знал, что она по рождению не русская.
Понимаете, это трудно объяснить. Мне хотелось бы, чтобы в России люди хорошо понимали, что быть русским – это все-таки особая стать.
Иногда в Европе встречаешь некоторых новых русских, этакая экономическая эмиграция, которые приезжают за границу с деньгами, но для которых отношение к России сводится к нулю. Они себя не считают русскими, и ведут себя не как русские, и совершенно к этому равнодушны. Меня это огорчает, иногда оскорбляет. Но ничего не поделаешь, есть такие, и были такие. В первую волну эмиграции некоторые велели своим детям забыть про Россию. Это были левые интеллигенты, я встречал их, точно знаю, что это было.
Тут не вопрос идентификации, а тут вопрос бытия: ты русский или ты не русский?
– Получается, что потомки эмигрантов воспитывались в соответствии с дореволюционными традициями?
– Ты, как русский человек, – носитель такой же традиции. И молодые люди, родившиеся и выросшие за рубежом, – носители такой же традиции. Нельзя сомневаться в этом. Не надо строить этот миф, что существуют гены гомо советикус. Это чушь. Просто русские люди жили в разных местах и в разной обстановке.
Например, я знаю хорошо, что такое красное вино, потому что я жил во Франции. Но я русский. В этом сомнения нет никакого. Те, кто жили на Камчатке, в Казахстане, на Кавказе, в Каире, в Иерусалиме, в Чили, в Нью-Йорке, в Ванкувере – это русские, они очень похожи. В чем-то различаются. Ма-а-асквич – говорит вот так немножко, в Киеве по-другому, в Симферополе еще по-другому, но они все русские – это бытие.
Существует одна вещь, которую мир забывает и Запад почти что закопал, – это предание. Человек становится носителем предания, когда рождается, как только у него появляется восприятие жизни.
– Когда Вы впервые побывали в России?
Будучи студентом. Мне было около двадцати лет. Помимо нашей семьи, помимо Церкви, у нас уже была и богатая общественная жизнь. Была театральная труппа, был оркестр свой, хор, была русская школа, где преподавали русскую литературу, историю, мы и сами много читали. Из Советского Союза шел экспорт классики, у нас были полные собрания сочинений всех великих писателей. То есть мы Россию знали. У нас было все пропитано ею.
И вот однажды один ксендз католический рассказал нам, что в Советский Союз можно поехать туристами. Это в 1967 году было. То есть сказал он нам это в 1965-м, и мы долго готовились. До этого мы за границу не выезжали никогда. Мы оформили себе паспорта, потом шесть месяцев ждали визу. И наконец нам дали карту всей России, и на ней обозначена одна дорога в этой России – да-да, одна дорога, – и бумагу с указанием, где, в каком кемпинге, в такой-то день мы должны оказаться. И нам посоветовали: вы ничего не нарушайте, вовремя являйтесь в эти кемпинги. И мы поехали.
Приезжаем в Петербург, рано утром из кемпинга на Невский проспект, ставим машину перед гостиницей "Европейская"...
– Так вы на машине приехали?
– Да, на двух...
– То есть из Франции через всю Европу в Петербург?
– Из Франции через Финляндию в Петербург...
Оставляем машину и идем пешком. И никаких сопровождающих не берем – у нас было убеждение, очень неложное, что это была бы слежка КГБ, от которой мы, в общем, хотели избавиться. Это немножко мифическое было такое понятие, но... Мы шли одни, пять человек. И представь себе, идем вдоль Невы...
– Как вы были одеты? По-европейски?
– Да, по-европейски.
– То есть вы выделялись?
– Ну, немножко да. Но не старались...
Идем вдоль Невы, вспоминаем Пушкина, вспоминаем Достоевского, в нас все это живет. Потом по тому берегу Невы все, что мы видим, называем своим именем: Кунсткамера, Академия художеств, – потому что это все для нас реально.
И за нами идет группа мальчишек, они над нами издеваются, потому что видят – иностранцы...
А мы между собой говорим по-русски, но они не слышат, они слишком далеко. Август, раннее утро, восемь часов утра, и мальчишек человек четырнадцать... Вот мог бы быть среди них Владимир Владимирович Путин, например. Это точно его возраст, девять или десять лет. И они за нами идут и нам косточки перемывают, каждого обсуждают.
А мы всё слышим. Через некоторое время мы остановились, повернулись к ним и поздоровались.
Они, как воробьи, разлетелись, но тут же вернулись и спросили: "А можно с вами?"
Мы сказали: "Можно, если хотите".
И начали нас расспрашивать: "Дядя, а это что?
А это что?"
И мы им показывали Петербург. То есть мы им открывали Петербург.
– Вот этот дядя на камне – Медный всадник, это император.
– Что такое император?
– Петр Великий, он построил город Петербург.
– Что, не Ленин?
– Нет. Это Петр построил.
– А почему у него тряпка на плече?
– Это не тряпка, это хитон.
Но одного мы не ожидали: за Исаакиевским собором увидели памятник Николаю Первому и по бокам барельефы – все его жизнеописание.
– А вы даже не знали, что сохранился этот памятник?
– Мы и помыслить не могли, что в Советском Союзе стоит памятник Николаю Первому. А вот он был, есть и до сих пор.
И детишки каждый день нас ждали, мы им показывали Петербург, в котором раньше не были никогда.
– И сколько вы там пробыли?
– Три дня.
– И каждый день вы их встречали?
– Мы им показывали город.
Мы их повезли в Смольный монастырь и так далее, то есть мы сами в первый раз все это видели вживую, все эти памятники, храмы, здания, но мы много знали о них и могли подробно рассказывать.
Вот тебе сила предания. Мы чувствовали себя дома, мы прекрасно знали, где Невский проспект, как выйти на Дворцовую площадь. Мы в музеи никакие не пошли, просто ходили по известному нам Петербургу. То же самое было в Москве.
– А где отмечались, в каких органах?
– Мы просто приезжали в кемпинг и отдавали паспорта. И когда уезжали, забирали их. Нас нисколько не волновало их отсутствие. В паспортах все равно написано на последней странице, что вы можете с этим паспортом быть во всех странах мира и французское правительство окажет вам всегда должное обеспечение, – кроме Советского Союза, если вы являетесь потомками выходцев из этой страны.
– А какой маршрут был?
– Петербург, Новгород Великий, Москва, в Москве шесть дней, потом из Москвы мы в Загорск поехали, в Троице-Сергиеву Лавру, потом в Переславль-Залесский, Ростов Великий и Ярославль.
До Ярославля, правда, мы не доехали, только до Ростова Великого, потому что задержались в Троице-Сергиевой Лавре. Тогда дорога в Сергиев Посад была не шире этой квартиры.
Когда мы ехали из Новгорода в Москву, это как на картинках – с журавлями, с гусями, с поросятами.
Теперь вся дорога расширена, но я помню, как было раньше. И когда мы где-то останавливались, для нас каждое из этих мест что-то значило, что-то говорило нам.
В Новгороде мы немного времени провели, но нашли там одну женщину, которая нам все показывала. Мы с ней встретились в девять утра и расстались в четыре утра. Мы даже не думали обедать и ужинать. Она нам все показывала, весь старый Новгород, каждый храм... Мы даже по лесам подымались, там, где сохранились фрески Феофана Грека.
Вот это сила предания. Когда она в тебе живет, ты живешь тогда не во времени. Этого в книге не найдешь, это жизненное состояние, это то же самое, что и Предание церковное. Когда в тебе это есть – это есть, и все. И ты – русский. Поэтому мы встретили русских в Советском Союзе, когда приезжали в 67-м году.
– Когда Вы снова оказались в России?
– Я приехал уже в 93-м году. Старого поколения не было. Я увидел другое поколение. Но они тоже русские. Потому что в них вложено то же предание. Это не сотрешь. Конечно, многие меня спрашивали: "А что такое быть православным? Что такое верить в Бога?" Но как они у меня это спрашивали, как они на меня смотрели – как русские люди.
Я пришел в школу тогда, в 93-м году, на праздник детский. Это первое, что я видел. Я смотрел на этих ребят, которые показывали рождественские инсценировки, играл балалаечный оркестр, в котором я сам играл в их возрасте. Я сам такие сцены представлял в их возрасте и пел те же самые песни.
И я смотрел на детей и перенесся мысленно в нашу русскую школу во Франции около церкви – то же самое. Я даже немножко заплакал тогда.
Русский человек три века назад и сейчас – один и тот же, только автомобилей и телефонов тогда не было. Он делает те же глупости, и он делает те же гениальные находки, испытывает те же замечательные чувства. Предание все решает.
Источник: Вестник Фонда Андрея Первозванного и Центра национальной славы России
