В странное время мы живём. Освещение и звук в сегодняшнем информационном обществе отрегулированы так, что Гулливер предстаёт незначительной фигурой, а лилипутам приданы параметры поистине циклопические. В этом явлении можно найти следы и политтехнологий, и пиара в сфере культуры, и черты мировоззренческой деградации населения, которое перестаёт чувствовать себя единым народом, на чьих плечах стоит современное государство.
В программе "Тем временем" речь идёт о "провокации как технологии". По словам ведущего, слова "компромисс" и "провокация" изменили свои устоявшиеся значения. Первое теперь сопряжено с терпимостью, второе превратилось в искусствоведческое понятие. При этом вскользь упоминается и о том, что провокация в изобразительном искусстве, помогая продвижению картины, в то же время уничтожила её как жанр. Загодя зрителю внушается мысль, что великое и самодостаточное в нашем мире отсутствует, но всё значительное является продуктом неких спекулятивных манипуляций.
В качестве события, иллюстрирующего провокацию как эстетический приём, нам предлагается история с выставкой "Осторожно, религия!". Её организатор Юрий Самодуров заявлял, что он надеялся на открытую дискуссию, сознавая спорность экспозиции. Но выставку разгромил "отряд богобоязненных боевиков", как явствовало из либеральных газет. А ведь картина, на которой был изображён Христос с кока-колой, сообщает сегодня Самодуров, имела важный подтекст: на место духовного приходит материальное. Между прочим, на упомянутом плакате присутствовала ещё и надпись, относящаяся к американскому лимонаду: "Это моя кровь". Весьма существенная деталь, о которой Самодуров отчего-то не упомянул.
Искусствовед Олег Генисаретский задаёт два "провокационных вопроса": "Если у художника есть право оскорблять чувства зрителя, то обладает ли зритель правом оскорблять чувства художника?"; и "Бизнесмены признают социальную ответственность перед обществом, а у художников – почему её нет?".
В обществе равных прав ответ, кажется, очевиден. И противостояние "богобоязненных боевиков" и художников-провокаторов – в творческом понимании этого термина – вполне можно считать неким перформансом. Но почему-то никто из сторонников нового искусства это обстоятельство как художественную находку не воспринимает – робеют, видимо...
Сразу после программы Архангельского транслировался телефильм об актёре и режиссёре Владимире Меньшове, в котором звучало сожаление мастера: на наших экранах не хватает красоты. Речь шла об актёрах, но отнести этот упрёк можно современному искусству как таковому: красота сегодня не в почёте. По замечанию Генисаретского, теперь развилось понятие "обмерзить". Читая названия книг-финалистов одного из последних литературных конкурсов, с этим невозможно не согласиться: "Нано и порно", "Сперматозоиды", "Анна Каренина, самка"...
В "Апокрифе" решили реабилитировать "мещанский фикус". Что ж, революционный максимализм до добра не доведёт, необходимо уважать тягу людей к созданию своего маленького мирка. Но вот понятие мещанства на сей день заболтано до неузнаваемости.
Писатель Михаил Веллер утверждает: "Под мещанством сейчас понимаются люди с отсутствием надличностных ценностей". И это разрушает все скрепы традиционного русского общества. Ведь "купец Минин известен сегодня не потому, что был купцом, а за то, что защищал Родину".
Галерист-политтехнолог Марат Гельман обеспокоен: сегодня мещанин становится заказчиком эстетического, что негативно влияет на искусство. Однако в его рассуждениях высокая красота и нравственная норма почему-то обретают сниженные, мещанские черты. По дальней аналогии, можно вспомнить американскую молодёжную революцию с её бунтом против буржуазной семьи и весёлым отношением к групповому сексу и марихуане. Теперь и у нас находится немало желающих не только с водой выплеснуть ребёнка, но и продать его на запчасти – разумеется, в художественном и философском смысле...
По словам Веллера, все русские революционеры произошли из мещан.
Вот они-то, революционные дети мещанской среды, и представляются в искусстве людьми действительно опасными. Им не под силу создать нечто подлинно новое и прекрасное. Среди них нет воплощённого Есенина, но Крученых представлен батальоном агрессивных карликов, желающих недрогнувшей рукой умертвить и разъять на атомы красоту. Чтобы вместо "Выткался на озере алый свет зари" воцарилось "Дыр бул щыл убещур"...
В "Культурной революции" обсуждают роль графоманов в современном литературном процессе. Поэт Олеся Николаева полагает, что "графоман – это совершенно бездарный человек, который стремится, чтобы его поделкам был придан статус высокого творчества. Он компенсирует недостаток таланта избытком собственной активности. Сейчас графоманы социализируются, создают свои группы, свои премии. В этих обстоятельствах начинающему поэту и прозаику пробиться к читателю почти невозможно. Кроме того, графомания оказывает влияние и на профессиональное экспертное сообщество – художественная планка падает, слова не соответствуют тому, о чём идёт речь".
Филолог и культуролог Владимир Елистратов уточняет: "Мы живём в информационную эпоху, в эпоху дикого капитализма, когда при помощи финансов литературная посредственность легко может заслонить собой Достоевского. Уже сейчас иностранцы называют нам три-четыре имени, регулярно представляемых на российских зарубежных книжных ярмарках, – о них там написаны толстые книги. Но это же графоманы, в России их никто не читает".
Впрочем, нет: здесь именно ИХ читают директора дискуссионных выставок, авторы "провокационных" плакатов, ведущие некоторых радио – и телепередач, галеристы, политтехнологи, молодые порочные режиссёры телесериалов.
А все остальные, выключив телевизор, открывают томик Тургенева, Чехова или Бунина – честные книги, в которых нет провокаций, грязи и ремесленничества. Как очень верно сказала когда-то давно Марина Цветаева:
На твой безумный мир
Ответ один – отказ.
Источник: Литературная газета
