Церковь парадоксальна и антиномична: она не только Тело Христово, но и организация, и потому всегда есть опасность привнесения в нее стихий мира. Какие опасности подстерегают Церковь, заявившую о своем активном присутствии в обществе? Как христианам не перепутать неотмирность с озлоблением на "не наших" и гордостью мытаря, который не таков, как все?
Размышляет игумен ПЕТР (Мещеринов), настоятель Подворья московского Данилова монастыря в Подмосковье, сотрудник Патриаршего центра духовного развития детей и молодежи при Даниловом монастыре, церковный публицист.
– Что значит – "не от мира сего"? Христос говорит эти слова о Царствии Божием ("Царство Мое не от мира сего"; Ин. 18: 36), но как это касается Церкви как земной общины?
– Неотмирность Христова Царства в контексте Церкви можно описать следующим образом. Всякое явление мира сего чревато смертью. Все природное рождается, развивается до некоей полноты и умирает. Имеет свой конец жизнь человека и общества; перестают существовать империи, отмирают социально-общественные формы; разрушаются произведения искусства и т. д. Все, что коренится в мире сем, подвержено страданиям, болезни и смерти. Церковь – единственное явление на земле, вектор которого ровно обратен: не от рождения к расцвету, а затем к угасанию и к смерти, а через умирание и смерть (и смерть крестную) – к рождению в вечную жизнь. Благодатью Христовой Церковь изымает человека из-под детерминированной власти стихий мира и уже в земной жизни поставляет пред Христом, переводит его существование из земного модуса в небесный, так что христианин уже здесь, на земле вкушает, точнее "предвкушает", "как сквозь тусклое стекло, гадательно" (1 Кор. 13: 12), но вместе с тем совершенно реально – "Царство Божие, пришедшее в силе" (Мк. 9: 1).
Под "миром сим" понимается, конечно, вовсе не прекрасно созданная Богом природа или человеческое естество; речь идет о повреждении человека, вызванного грехопадением. Преподобный Исаак Сирин пишет: "...слово мир есть имя собирательное, обнимающее собою то, что называется страстями... Миром называется и состав собирательного имени, объемлющего собою отдельно взятые страсти. И когда в совокупности хотим наименовать страсти, называем их миром; а когда хотим различать их по различию наименований их, называем их
страстями... И страсти суть следующие: приверженность к богатству; телесное наслаждение; желание чести, от которого истекает зависть; желание распоряжаться начальственно; надмение благолепием власти; желание наряжаться и нравиться; искание человеческой славы, которая бывает причиною злопамятства..." и прочие (Слово 2). Жизнь отдельного христианина, как и жизнь церковной общины, по аскетическому учению святых отцов, и должна представлять собой подвиг борьбы со страстями.
Помощь для этого подвига также дает Церковь, возвещая миру благовествование Христово. Те, кто на него откликаются и входят в Церковь, получают благодатные силы идти путем Истины и Жизни. Поэтому отношения Церкви с миром должны строиться, исходя из, скажем так, максимальной возможности проповеди жизни во Христе – и проповеди не только словом, но и делом.
"Методологии" же благовествования Евангелие уделяет большое внимание. "Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби" (Мф. 10: 16), – говорит Господь. Апостолы Христовы тщательно хранили себя от духа мира, и обратили они ко Христу человечество методами вовсе не мирскими. "...Мы могли явиться с важностью, как Апостолы Христовы, но были тихи среди вас, подобно как кормилица нежно обходится с детьми своими" (1 Фес. 2: 7). "Мы никому ни в чем не полагаем претыкания, чтобы не было порицаемо служение, но во всем являем себя, как служители Божии, в великом терпении, в бедствиях, в нуждах, в тесных обстоятельствах, под ударами, в темницах, в изгнаниях, в трудах, в бдениях, в постах, в чистоте, в благоразумии, в великодушии, в благости, в Духе Святом, в нелицемерной любви, в слове истины, в силе Божией, с оружием правды в правой и левой руке, в чести и бесчестии, при порицаниях и похвалах: нас почитают обманщиками, но мы верны; мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но вот, мы живы; нас наказывают, но мы не умираем; нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем" (2 Кор. 6: 3-10).
Мир противится и этому благовествованию, и самой жизни христиан: "в мире будете иметь скорбь" (Ин. 16, 33); "все, желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, будут гонимы" (2 Тим. 3, 12). Но такой внешней вражды Церковь никак не должна бояться – "мужайтесь: Я победил мир" (Ин. 16: 33), говорит нам Христос. А бояться нужно того, чтобы мирские начала не проникали в Церковь – "да не вкрадывается под видом священнодействия надменность власти мирския; и да не утратим постепенно и неприметно той свободы, которую даровал нам Своею кровию Господь наш Иисус Христос" (8 правило III Вселенского собора).
– Сегодня Церковь после многих полуподпольных лет существования в России взяла курс на диалог с обществом, на свое активное присутствие в жизни общества. Грозит ли это ее "неотмирности"? В чем будет ее "неотмирность"?
– Сам по себе диалог с обществом Церкви нисколько грозить не может. Дело в характеристиках этого диалога. Если Церковь, следуя вполне естественному импульсу "распрямиться" после гонений, восстановить свое значение и престиж, увлечется этим и перейдет некую черту, то диалог с обществом превращается в монолог; и вот это как раз очень грозит сущностной неотмирности Церкви. Немало "внешних" людей воспринимают многие церковно-общественные действия как стремление навязать себя, "влезть в печенку". Пусть эти люди неправы; но тут-то и необходим диалог – а он порой подменяется действиями вполне мирскими: заставить, принудить через государство и т. п. Невозможно представить себе, чтобы ап. Павел обращался к тогдашним властям для содействия в успехе евангельской проповеди... Необходимо также учитывать, что сегодня слова в очень сильной степени девальвированы. Лучший аргумент в диалоге Церкви и общества – пример чистой, нравственной евангельской жизни не только отдельных православных христиан, но и всей российской церковной общины; в этом и будет выявляться неотмирность Церкви.
– Часто говорят "не от мира сего" про чудака, выражаясь языком Достоевского – "идиота". Насколько это близко евангельскому смыслу выражения "не от мира сего"? Церковь – это "церковь чудаков"? А как же деятельные батюшки, которые восстанавливают храмы-монастыри (машину бетона туда, две машины песка сюда, бригаду строителей из Молдовы, а дорогу обещал заасфальтировать депутат из облсовета и т. п.).
– Мало ли что говорят. Христианство "для погибающих юродство есть, а для нас, спасаемых, – сила Божия" (1 Кор. 1: 18). На самом деле тот континуум неотмирности, в котором должен пребывать всякий православных христианин, – дело благодати Божией. Если христианин в состоянии эту благодать воспринять – он обогащается и прочими Божиими дарами, и становится мудрым. И мудрость эта "сходящая свыше", она "чиста, мирна, скромна, послушлива, полна милосердия и добрых плодов, беспристрастна и нелицемерна" (Иак. 3: 17). Людям внешним это действительно может порой казаться "чудачеством"; но христианин, будучи именно мудр, поведет себя так, что люди нормальные это чудачество в конце концов не смогут не зауважать... А деятельности батюшек такая неотмирная мудрость не только не мешает, но и очень даже помогает.
– "Неотмирность" – это значит жизнь по другим законам, нежели мир? Если у нас просто другие законы (как писал Тертуллиан: "другой чин подчинения", не кесарю, а Богу) – то чем эти законы принципиально отличаются? Ведь в Церкви все как у всех: есть каноны (законы-правила); кто их нарушает, того наказывают (ну не в тюрьму, а епитимья); есть и субординация и т. п. Евангельский закон – только для внутренней жизни христианина? В чем он выражается в Церкви как организации?
– Здесь нужно определить понятие "закон". Если говорить о законе как о неписаных стихиях жизни, то, безусловно, Церковь должна жить по совершенно иным законам, нежели мир. Законы мира сего – "право сильного", власть, деньги, ложь, похоть, тщеславие, гордыня... Законы христианства – "перевернутая пирамида", по выражению архимандрита Софрония (Сахарова), когда "по тому узнают все", что мы – Христовы "ученики, если будем иметь любовь между собою" (Ин. 13: 35). "...Цари господствуют над народами, и владеющие ими благодетелями называются, а вы не так: но кто из вас больше, будь как меньший, и начальствующий – как служащий" (Лк. 22: 25-26) – это полная противоположность отношениям, господствующим в мире.
Если же закон понимать как право, то здесь понятия Церкви и общества сходятся. В обществе право регулирует, по выражению Владимира Соловьева, низший уровень нравственности, как раз ограничивая наиболее грубые и злые проявления стихий мира сего. В европейской христианской цивилизации, к которой принадлежит и Россия, право зиждется, помимо древнеримской традиции, на евангельской нравственности, почти две тысячи лет оплодотворявшей жизнь Европы (поэтому очень странно, когда православные пренебрежительно относятся к праву). В Церкви право также регулирует внешние отношения членов Церкви, от которых (так же как и от субординации) никуда не деться, пока мы живем в этом падшем мире.
Что же касается соотношения Церкви как Тела Христова и Церкви как организации – то тут все зависит от цели. Если цель церковной организации – дать людям в данных исторических, культурных, социальных и прочих условиях максимальную возможность жизни во Христе – то неотмирность прекрасно будет сочетаться с правом. Если же видение церковной цели искажается – то этим открывается дверь для господствования в церковной жизни стихий мира сего.
– Иногда "неотмирность" воспринимается как озлобленное противостояние миру: это чувствуется не только в борьбе с ИНН, экуменизмом и т. п., но и в таком подходе, что-де мы православные и будем потому ходить в кушаках, сарафанах, сюртуках, платках, все слова произносить на "церковный манер" и прочее. А тех, кто, скажем, красит волосы, любит современную литературу, живопись, музыку и т. п., – мы будем осуждать, потому что они "обмирщают" нашу "неотмирную" Церковь. Что можно сказать по этому поводу?
– Тут наличествует путаница, характерная для нашего времени. Большинство церковных людей под церковностью понимают сложившуюся сегодняшнюю православную субкультуру. "Субкультурность" церковного мировоззрения – одна из важнейших нынешних проблем. Церковь – вселенская; она обнимает собою не только пространство и время, но и все явления человеческой жизни без исключения. В духовно-аскетическом плане вселенская церковность изгоняет из всех этих сторон жизни грех и страсти, привносит в них благодать Божию и благородство неотмирности, которая освобождает человека от связанности миром сим и делает его мудрым и искусным во всех своих действованиях. Субкультурность же до чрезвычайности сужает этот вселенский горизонт и полагает, что христианская духовная и нравственная жизнь зависит от одежды, еды, тех или иных эстетических вкусов, национальных интересов или общественно-политических расположений. Именно поэтому субкультурность на самом деле есть прямое порождение стихий мира сего, явление по существу языческое и на сто процентов посюстороннее. Где есть неотмирность, а следовательно, и подлинная церковность, там нет места столь выразительно описанной в данном вопросе субкультурности.
– Христианство, как известно, "для иудеев соблазн, для эллинов безумие" (1 Кор. 1: 23). Современная западная культура – эллинская. Когда мы поступаем, руководствуясь религиозными мотивами (подаем милостыню или мяса не едим почти два месяца) – для "эллинов" это безумие. Но ведь есть и обратная сторона – хочется иногда почувствовать себя особенным... Если я весь такой православный, веду себя девиантно, как бы стараюсь подчеркнуть свою неотмирность – это та неотмирность, о которой говорил Христос?
– Современная западная (точнее – глобалистская) культура уже не эллинская. Эллинская культура – это святые отцы: Василий Великий, Иоанн Дамаскин, аскетические писатели. (Кстати, то восприятие поста, какое мы имеем в нашей церковной жизни сейчас, вполне себе эллинское.) Современная культура скорее "просвещенческая", упрощенная сравнительно с культурой древности, а тем более с великой культурной традицией Церкви.
А девиантное поведение – это практическое выявление субкультурности Церкви и прямо противоположно неотмирности; их мотивации совершенно мирские. Неотмирность вся – внутри, в сердце, в мотивациях, ценностях человека. Кроме того, неотмирность благодатна и знает, как себя вести, чтобы не смущать и не "грузить" окружающих. Неотмирность, повторю, мудра; а девиантность глупа (и в библейском, и в обыденном смысле этого слова), и выставляет эту свою глупость на всеобщее обозрение, добиваясь того, что из-за нас "имя Божие хулится у язычников" (Рим. 2: 24).
– Инаковость христианина миру часто понимается как то, что христианин всем должен, "как дурак": прощать, как дурак, уступать, как дурак, всем служить, как дурак, тогда как весь свободный мир давно признал, что никто никому ничего не должен.
– Мир на словах-то, может, и это признал, а на деле человек опутан долженствованиями мира с ног до головы. Он должен мыслить, чувствовать, смотреть, читать, слушать, потреблять только так, а не иначе, выглядеть, иметь престижную работу, машину, квартиру и т. д. И это не писаные законы, а именно бесчеловечные и жестокие, как объятия дракона, стихии мира сего. А христианин как раз, вооружаясь неотмирностью, разрывает эти цепи, он свободен и мудр. И он, по большому счету, даже и не заставляет себя "не позволить" все то, что общепринято, а разумно и свободно не желает принимать участия в стадном безумии, потому что вкусил лучшего.
– Не превращает ли неотмирность христианство в некий вид оппозиции? Не дает ли она повод считать других людей непросвещенными? И, с другой стороны, не выглядит ли в глазах "внешних", что у христиан "все не как у людей"?
– Христианство – не оппозиция в политическом смысле. Но оно всегда – критично: в отношении самого себя, мира и проявлений его падшести с евангельской, нравственной и духовной точки зрения. Критика эта – не просто брюзжание по поводу и без повода, но видение в свете благодати Божией правды жизни, и личной, и общественной. И это видение действительно делает восприятие христианина не таким, "как у людей". Но так как это восприятие возможно только "вместе с Богом", по благодати, то оно исключает презрение, превозношение и осуждение какого бы то ни было человека.
У христианина и не должно быть "все, как у людей" – только не в субкультурной, а в нравственной и духовной области. Христиане должны быть "светом мира" и "солью земли" и жить так, чтобы у людей становилось так, как у христиан; "чтобы все видели наши добрые дела и прославляли Отца нашего Небесного" (см. Мф. 5, 13-16).
Вся беда как раз и заключается в том, что в церковной нашей повседневности у нас по большей части вот именно что "все, как у людей"...
Источник: Православие и мир
