Эта зеркально перевернутая, как это принято в Америке, дата вошла в державный календарь – прочно, но невнятно. Что это? День скорби или мщения? Начало войны? Годовщина преступления? Праздник чужой победы? Так или иначе, уже в девятый раз Америка отмечает дату террористического налета, которой так и не нашли другого – неканцелярского – названия: 9/11.
С местом не лучше: оно по-прежнему пусто. Что особенно бросается в глаза с моей стороны Гудзона. С тех пор, как "близнецы" сгинули в черном пламени, панорама Нью-Йорка кажется исковерканной – словно красавица с выбитым зубом. Трудно поверить, что в городе, где Эмпайр-стейт, вернувший cебе после 11 сентября статус самого высокого нью-йоркского небоскреба, построили за 410 дней, до сих пор не смогли зарастить дыру в пейзаже.
Вместо обещанного мемориала уже девять лет все тот же котлован, разве что не дымится. Открытая рана не может зажить, а трагедия – найти разрешение. Ведь череда начатых 11 сентября событий так ни к чему и не привела, если не считать войны в Ираке, стоившей 4400 американских жизней и триллион американских долларов. Теперь, как объявил президент Обама в связи с выводом войск, этот кошмар кончился – хотя бы для Америки. Но можно ли считать свержение постороннего диктатора верным ответом на вызов, брошенный 11 сентября? "Вряд ли", – говорят политики, занятые другой, но столь же несчастной войной в Афганистане.
Между тем накануне девятой годовщины Нью-Йорк ведет свою войну, фронт которой куда ближе – в 180 метрах от места преступления. Здесь собираются построить роскошный, стомиллионный, 11-этажный мусульманский центр. Подавляющее большинство – 71% – ньюйоркцев возмущено таким соседством: "мечеть у воронки". Исламский центр возле могилы "близнецов", разрушенных исламскими же террористами, вольно или невольно становится триумфальным храмом.
Нью-Йорк – самый терпимый город в мире. Ему не остается ничего другого, потому что здесь говорят на 800 языках, и треть нью-йоркцев родилась за пределами США. Но и в этой столице космополитов великий скандал с мечетью привел к риторическому взрыву, разделившему страну и город между либералами и консерваторами. "Тут не о чем спорить, – говорят первые, – потому что Америка – свободная страна, исповедующая веротерпимость". "Тут есть о чем спорить, – говорят вторые, – потому что Америка – демократическая страна, и большинство не хочет мечети". "Мы построим храм дружбы, – обещает им имам будущего центра и выпускник Колумбийского университета (специальность – плазменная физика) Фейзул Абуд Рауф, – и назовем его Дом Кордовы в память о цветущем испанском городе, где мирно жили мусульмане, евреи и христиане".
Чтобы сравнить аргументы, я выбрался в Даунтаун, где спор ведут лицом к лицу на бесконечных демонстрациях, которые сейчас здесь проходят. Отличить противников мешают огромные звездно-полосатые флаги. Тут ведь все – патриоты, все – американцы. Мусульмане, правда, лучше знают Конституцию, которая всем обещала свободу – и возводить мечеть, и протестовать против ее постройки. В сущности, на месте погибших "близнецов" идет война чувств и принципов – страха и веротерпимости.
Ярче всего армию напуганных исламом представляет пастор крохотной флоридской церкви, который обещает в годовщину теракта сжечь стопку Коранов. Даже на экране Терри Джонс – зловещий и одержимый – производит жуткое впечатление. Горячий поклонник Мела Гибсона, он никогда не расстается с пистолетом. Проведя 30 лет миссионером в Европе, Джонс вывез оттуда твердое убеждение в том, что ислам ее уже захватил. " Америка, – провозглашает он под вой труб и барабанный бой, – последний бастион на пути вселенского джихада, и чтобы спасти страну, надо сжечь книги, написанные сатаной". Терри Джонс знает, что говорит, потому что он тоже написал книгу и назвал ее "Ислам от дьявола".
Флоридский юродивый с паствой в 30 человек – фигура гротескная, но его выходка может очень дорого всем стоить. Костер из Коранов, говорят в госдепе, вооружит террористов и ожесточит, уверяют генералы, и без того отчаянную войну. На кон поставлена жизнь солдат, инженеров, врачей, учителей, помогающих подняться исламскому Востоку. Но и запретить сжигать книги Америка не может – по той же причине, которая мешает ей запретить нью-йоркскую мечеть. Чтобы свобода оставалась собой, она должна быть нейтральной.
В принципе, ситуация ясная. Но на самом деле никаких принципов нет вовсе. Всякая абстрактная идея ставит нас перед конкретным выбором, как это случилось сейчас в городе, пережившим 11 сентября. Все, чему я научился за треть века в Америке, толкает меня в либеральный лагерь, где уважают чужое мнение, терпят другую веру и надеются на взаимность. Тормозят меня только инстинкты. Умом я на стороне мечети, нутром – против. Меня останавливает ложная зеркальность происходящего в двух мирах. С одной стороны – горящие книги, с другой – взорванные башни, с одной стороны – карикатуры, с другой – кровь, с одной стороны – роман Рушди, с другой – отрубленные головы, с одной стороны – символы, с другой – трупы. Это не одно и то же. Фанатики одинаково омерзительны, но по-разному опасны. И об этом трудно забыть, когда решается вопрос о мечети. В конце концов, все террористические акты начинались в одной из них.
Все это, впрочем, не так важно, как кажется. В Америке – шесть миллионов мусульман, и они никуда не денутся. В Нью-Йорке – больше ста мечетей, и еще одна, конечно, ничего не изменит. Поэтому, хотя две трети жителей Нью-Йорка не хотят мечети, почти все готовы с ней примириться на расстоянии в 10, а лучше в 20 кварталов от мемориального пустыря. Политика, и этому я тоже научился за треть века в Америке, не разрешает конфликты, она позволяет жить с ними.
Источник: Новая газета
