"У России великая культура, и именно это поможет стране устоять", – считает Никита Струве, первый издатель Солженицына и директор легендарной YMCA-Press, профессор русской литературы университета Париж X – Нантер. С ним мы беседуем о России и русской культуре.
Русская культура: сколь почвенна, столь и открыта
– Никита Алексеевич, что представляла собой русская культура около столетия назад, когда Ваши предки уезжали из России?
– Россия имела, начиная с 18-го, но в основном в 19-м веке, одну из самых больших культур современного христианского мира. Россия притягивала не только искателей счастья, но и искателей её культуры. Уже с конца 19-го века, а потом и в 20-м многие инородцы вошли в культуру России и стали ее творцами. В частности, это касается немцев, англичан, в меньшей степени французов, евреев. Ведь, скажем, если взять 20-й век, два великих русских поэта – Мандельштам и Пастернак – из еврейских семей, два великих российских философа – Франк и Шестов – тоже из еврейского населения.
– А когда отношение к евреям в России изменилось? Бабушка говорила, что евреи не могли поступать в высшие учебные заведения, и смешанные браки тоже не благословлялись...в традиционных семьях!
– Да, в традиционных семьях, но это не обязательно примерные семьи, потому что они более закрытые. Традицию хорошо соблюдать, но с открытостью. Россия была во многих смыслах, в том числе и в культурном, открытой страной. Евреи могли поступать – хотя был ценз, конечно – и в средние школы, и в университеты. Затем они уезжали за границу учиться. Набравшись науки на Западе, они возвращались в Россию и также становились творцами русской культуры.
– В какой семье выросли Вы?
– Во мне нет ни капли русской крови, но есть частица зырянской. Мой предок по бабке – автор первой русской грамматики времен Пушкина, филолог, англичанин Герд. Как раз его сын умыкнул одну зырянку, отсюда и пошла эта ветвь. А по отцу – немецкий род, по-настоящему обрусевший только с моего деда, который превосходно говорил по-немецки. По матери у меня французская семья с одной стороны: аристократы, разорившиеся во Франции, которые решили поискать счастья в России в 20-е годы 19-го века и стали купцами первой гильдии. Это, кстати, свидетельствует об открытости России. Всякая великая культура сколь почвенна, столь же и открыта. Также и любовь к Родине должна сопровождаться открытостью, а не замыканием, потому что тогда плодов не будет.
– Какие семейные традиции Вы восприняли с детства?
– Культурные традиции. Мать моя была католичкой. Нас водили в церковь два раза в год, соблюдая, я бы сказал, некий минимум. Мой отец скорее хотел мне привить французскую культуру, чтобы не отрываться от почвы, на которой мы жили. Так что сначала я читал по-русски с трудом...
– В школу ходили...
– ...французскую. Ни в одну русскую школу я не ходил и в Россию попал на 60-м году жизни в первый раз, но, тем не менее, какая-то русская судьба у меня получилась.
– Каким же образом?
– Отчасти потому, что я решил посвятить себя русской культуре, русскому языку.
– Почему? Ведь Вы родились во Франции, учились во французской школе, Ваши родители, как Вы сами сказали, пытались привить Вам французскую культуру?
– Но это не значило сделать из меня француза. Что касается языковой культуры, мой материнский язык – русский, на нём я всегда говорил дома, и это очень существенно. Я решил посвятить себя русской культуре, литературе, истории... Мы страшно переживали падение России в тартарары. В эмиграции это передавалось и детям. Я родился 10 лет спустя после начала эмиграционных годов, а это всё-таки близко.
– Что это был за мир? Меня поражает трепетное отношение к России эмигрантов, даже тех, кто никогда ее не видел!
– У Мережковского очень хорошо написано о том, что именно когда не видишь – любовь чище и глубже. С 9-10-тилетнего возраста я знал о том, что происходит в России, какие ужасы там творятся. Потом была встреча в конце войны со второй эмиграцией, с несчастными людьми, познавшими жесточайший голод 30-х годов. Они нам рассказывали, как были свидетелями случаев каннибализма, в частности, на Киевщине...
– Сейчас, когда издано уже много книг о том историческом периоде, Вам кажется, что сведения, поступавшие к Вам в советские годы, были объективными?
– Да, мы знали, что происходило в России. Можно было обмануться, особенно в 1945-м году, поскольку Россия была не только участницей, но главной победительницей немцев, очень многие соблазнились предположением о возможном изменении режима. Но наша семья, наш круг не поддался на это. Даже философы соблазнились, Бердяев, например. Он вдруг решил, что Россия пошла по правильному пути. А Семён Людвигович Франк, великий философ, которого я очень хорошо знал лично, не питал никаких иллюзий. И мой дед, Петр Бернгардович Струве, придерживался того же мнения: считал, что нацизм и коммунизм нужно отправить в один мешок. Он был уверен, что всё равно, так или иначе, победит Запад, западная англо-американская демократия. А российские победы, увы, означали распространение коммунизма дальше, на половину Европы, ещё дальше, до Вьетнама, то есть, мировое распространение коммунизма.
– Каким им виделось будущее России?
– Тогда? Оно не виделось. Виделась холодная война надолго. Потом начались жёсткие преследования Церкви при Хрущеве. Хрущёв кое-что сделал для России, но ведь он считал, что уничтожит Бога.
– И "покажет последнего попа по телевизору"...
– Да. Мы понимали, что это продолжение бреда.
– Откуда вы черпали информацию?
– Достаточно было читать советские газеты, антирелигиозную пропаганду ясными глазами. Я написал на французском языке книгу о положении христиан в СССР, начиная с 1917-го года и заканчивая преследованиями Хрущёва. Несмотря на то, что Хрущёв пал, преследования продолжались. Во Франции книга вызвала большое ответное движение, мы создали комитет в защиту христиан СССР. В комитет входили и протестанты, и католики, и православные. Мы открывали глаза западным людям.
Книга века: "Архипелаг ГУЛАГ"
– Как приняла Франция на "Архипелаг ГУЛАГ"?
– Она отреагировала на Солженицына ещё раньше, когда появились "Иван Денисович", романы, "Раковый корпус". На "Архипелаг ГУЛАГ" реакция была колоссальной. Солженицын во Франции был прочитан и услышан. Многие интеллектуалы-коммунисты поняли, что заблуждались. "Архипелаг ГУЛАГ" это их прозрение довершил.
– Тогда и Вы поняли реальные масштабность катастрофы, произошедшей в СССР?
– Тогда я понял гениальность Солженицына, поскольку был издателем этой книги в Париже.
– И какой был первый тираж, интересно?
– Тираж издания на русском языке был исключительный для эмиграции, 50 тысяч экземпляров первого тома. 20 тысяч – тираж второго тома, 10 тысяч – третьего. И по-французски были огромные тиражи, и по-немецки тоже. Это книга века. Я считаю, что мне очень повезло, что я – её издатель. Издатель тайный. Мы переписывались с Александром Исаевичем, начиная с 1971-го года.
– Со стороны советского правительства у Вас не было проблем после издания "Архипелага Гулага"?
– Меня много раз об этом спрашивали. После выхода книги меня зазывали в советскую Россию разными путями, но я думаю, не столько, чтобы мне навредить (ведь я – француз, и был бы большой дипломатический скандал), сколько с тем, чтобы проследить, какими путями я поддерживал тайные отношения с пробуждающейся Россией. Были люди, которые по заданию зазывали меня туда, я наотрез отказывался. Это было принципиально. Я сказал: "Пока "Архипелаг ГУЛАГ" не будет издан в России, я в Россию не поеду".
– В самом деле, приехали только после этого?
– Да: в 1990-м году.
Демократия – лучшая из плохих систем управления
– Ваш дед известный политик и экономист П.Б.Струве не дожил, но Вы дожили до падения коммунизма. Каково Ваше отношение к событиям последних двадцати лет в России?
– В своих статьях в 1980-м году я более-менее хронологически предсказал, что лет через 10 коммунизм падёт. Об этом написано в одной из передовиц моего журнала "Вестник русского христианского движения". Уже когда махали ручками с Кремля, было очевидно, что система дряхлеет. Я никогда не думал, что Россия выйдет сухой из воды, что после 70-ти лет наступит время блестящей демократии на высоком нравственном уровне, так что меня ничего не удивило в той разрухе, которая после падения коммунистической власти началась, в тех трудностях, бесшабашности первых лет. Если бы их не было, это была бы аномалия, сверхчудо для страны, на 70 лет отдавшейся дьявольщине.
– Но были ведь и новомученики!
– Да, меня и Александр Исаевич спрашивал, почему столько новомучеников, а Россия от этого не здоровеет, не преображается. Автоматически ничего не бывает. Новомученики не могут сразу изменить экономику, ввести демократию. Как известно, демократия – не самая худшая, а вернее, лучшая из плохих систем управления. Капитализм, как кризис показал, тоже содержит в себе много изъянов. Дикий капитализм, с которого начала Россия, был во многих проявлениях ужасным, но меня это не удивляло. Ведь кадры не были подготовлены, те, кто руководили страной, боялись самих себя и друг друга. Это нельзя было сразу изменить. А сейчас Россия медленно идёт по пути выздоровления в политическом смысле, отчасти и в экономическом тоже.
– Что Вас радует и что огорчает в современной России?
– Считаю, что политически за последние годы наведён несомненно некоторый порядок, что экономически Россия поднялась, и уровень жизни вырос. Когда я путешествовал по России, то посетил 60 губерний, включая такие отдалённые, как Владивосток.
– С лекциями?
– Читал лекции, отвечал на вопросы. Программа посещения всегда разнообразная.
– Какие самые яркие впечатления от путешествия по России?
– Почти все очень яркие. Может быть Архангельск? Церковная жизнь в Архангельске. Но ещё я ездил и в Астрахань, и во Владивосток, и в Торопец – это крайняя точка Тверской губернии, Родина патриарха Тихона.
– Как эмиграция относилась к патриарху Тихону?
– Как к святому.
– Всегда?
– Всегда. Это слава нашей веры. И до, и после он был одним из самых просвещённых патриархов, не из властных патриархов, но из свидетелей веры.
Бедная, но высоконравственная Россия
– Никита Алексеевич, какой Ваш самый первый детский образ России?
– Детский образ России – это всё-таки русская эмиграция.
– То есть эта "Россия" была здесь, во Франции?
– Несомненно. Россия для меня была здесь. Во Франции оказалась интеллигенция самого разного спектра. Благодаря созданию в Париже Православного богословского института здесь собралась религиозно-богословская элита высочайшего уровня, что случается раз в век, и может быть уже не повторится никогда! Русскому языку меня учил Константин Васильевич Мочульский, известный литературный критик. Его книги о Гоголе, Достоевском переизданы сейчас в России...
– Нарисуйте ту картину русской эмиграции, которую Вы здесь видели?
– Во-первых, это был высокий уровень культуры не только в смысле профессиональном, но это было и моральное сопротивление людей, которые по влечению души защищали интересы истинной России. Они предпочитали умирать или уезжали за границу, где жили в основном очень бедно, при этом никогда на бедность не жаловались. Вот этот образ бедной, но высококультурной и высоконравственной России (хотя, конечно, были и предатели, далеко не нужно ходить – муж Марины Цветаевой...) Думаю, что образ этой России тоже очень помог мне стать на путь веры.
– Действительно, Вы не сказали, какое место занимала вера в Вашем образе России?
– Моя мама была католичкой. Папа в те времена был неверующим. Бабушка, протестантка, обычно она молилась по-немецки. Дед пришёл к вере благодаря своей жене, которая была набожна, но они жили в Белграде. Мой дядя, отец Савва (Струве) – монах, но я его не знал. Другой мой дядя, уверовавший в годы революции, сильно на меня повлиял своей верой. Он в 1917-1918-м году прочёл первые антирелигиозные прокламации, и в этот момент его осенило. Мой брат доктором медицины и дружил с будущим митрополитом Антонием Сурожским, отчасти благодаря которому пришёл к вере и стал священником. Я же пришёл к воцерковлению не через русских людей.
– Через кого – же?
– Я встретил друзей моего брата, которые стали и моими близкими друзьями, это православные сирийцы и ливанцы. Один из них – теперешний патриарх Антиохийский Игнатий. Я ему "напророчил", что он станет патриархом. Мы как-то ехали на машине, и она забуксовала, пришлось всем вместе толкать. Я тогда сказал: "Вот будущий патриарх пихает машину". Другой, митрополит Гор Ливанских, пожалуй, ещё более близкий друг, Георгий (Ходр), известный богослов. Его книги переведены и на русский язык. Дружба наша длится уже почти 60 лет.
– А тогда, сколько Вам было лет?
– 20 лет.
– Неужели Вашему общению в эмигрантских кругах не мешало то, что Вы не были истовым православным человеком?
– Надо быть толерантным. Государственная религия – это то, чего я больше всего боюсь для России.
Православие не национально, оно универсально
– Я понимаю, что такой человек, как Вы, не мог просто перейти в православие. Что Вас так поразило в православном мировоззрении, что Вы сделали этот шаг?
– То, что православие не есть религия одной нации, одной культуры, что она универсальна. В ливанцах и сирийцах, может быть, гораздо больше близости к слову библейскому. Традиция православная та же, но другое её выражение. В русском православии может пугать преувеличенная набожность, преувеличенная обрядовость, несоответствие между набожностью и реальным поведением в жизни.
– В России по сей день можно встретить как "культурных" атеистов, так и людей верующих, но абсолютно отрицающих культуру. На Ваш взгляд, существует золотой путь отношения верующего человека к культурному наследию?
– Я думаю, золотой путь всегда существует, вопрос в том, сделаем мы его своим или нет. Христианство выросло из иудейской религиозной культуры, из греко-латинской. Отцы Церкви не могли бы мыслить, если бы раньше не прочли Платона. Тут проблемы нет, но страх перед культурой.
– К сожалению, таких людей сегодня в России...
– ...довольно много. И в них я вижу опасность для Русской Церкви. Отрицание вообще опасная вещь, особенно отрицание ценностей. Западная культура создала, как говорил Мандельштам, озеро христианской музыки от начала до нынешних времён. Это и Бах, и другие.
– Какой бы Вам хотелось видеть Россию?
– Русской, поскольку сейчас идёт глобализация, а в связи с тем, что Россия была опустошена, она поддаётся НАТО отчасти больше. Но так как у России великая культура, именно это поможет стране устоять. Хочется, чтобы Россия была и европейской.
– Вы верите, что такая Россия возможна?
– Знаете, "надежды юношей питают, отраду старцам подают". "Старцы" нуждаются в отраде. Мне кажется, что к такому образу России надо стремиться.
Биография: Н.А.Струве родился 16 февраля 1931 г. в г. Булонь-Бийянкур во Франции в русской семье, внук П. Б. Струве. Окончил Сорбонну. Знал лично Анну Ахматову, Ивана Бунина, Бориса Зайцева, Франсуа Мориака. Автор монографий о положении христиан при советской власти ("Les Chretiens en URSS", 1963) и творчестве О. Э. Мандельштама ("Осип Мандельштам. Его жизнь и время", 1979). Будучи директором издательства "YMCA-Press", собирал наследие русской эмиграции и публиковал его, равно как и "запрещенные" книги советских писателей, которые тайком переправлялись в СССР. В 1973 г. первым издал "Архипелаг ГУЛАГ". Один из учредителей издательства "Русский Путь" и библиотеки фонда "Русское Зарубежье", главный редактор издательства "Русский путь", главный редактор журналов "Вестник РХД" и "Le Messager Orthodoxe". В 199 г. удостоен Государственной премии РФ.
Беседа с Н.А.Струве впервые прозвучала в эфире радиопрограммы "Благовещение" в 2009 году. Биография составлена по открытым интернет-источникам. Фотография с сайта: http://www.krupaspb.ru
Источник: Татьянин день
