– Люда! Не ходи в ворота! В калитку! Только в калитку, в ворота нельзя!.. – сквозь толпу продирается немолодая энергичная женщина. Раньше таких можно было встретить в основном в торговле; сейчас торговля кругом – поэтому, наверное, типаж распространился необыкновенно широко.
– Никогда не ходи в ворота, ты что?! – догнав свою спутницу, женщина вполголоса продолжает наставлять подругу, вместе они продвигаются к выходу из церковного двора. Ворота распахнуты настежь, но дамы протискиваются через толпу народа и выходят калиткой.
– А у меня два года – два года! – водичка простояла, и хоть бы что! Вот вчера решил: куда ее девать-то, надо ж свежей набрать – попросил мою хозяйку, она мне налила водичку в тазик, я в двадцать три ноль-ноль залез в ванну и – опа! – облился, как положено. Хорошо!..
Бодрый и худощавый дедуля так и ищет возможность завязать разговор с соседями по очереди. Ну, в самом деле: если стоять, как только что сказали проходившие мимо счастливцы, уже успевшие заполучить заветную крещенскую воду, еще часа два – то почему бы не пообщаться?
– Да... Вот, значит, в одиннадцать вечера я и скупнулся, ага. Отличная была водичка!
– А чего в одиннадцать-то? – в полоборота спрашивает низенькая полная тетенька, стоящая впереди.
– Так положено же! – дед с радостью вступает в диалог. – До одиннацдати не положено, до одиннадцати она не действительна.
– А...
Тетенька, приняв к сведению ценную информацию, решает внести свой вклад в душеспасительную беседу:
– У меня вот тоже водичка отлично стояла. Я в прошлом году взяла, набрала прямо из-под крана, молитовку над ней прочитала – год стояла, хоть бы что!
– Ну правильно! Ведь на Крещение все водоемы освящаются, всё вообще, – дедуля придвигается поближе. – Вот как они освятят на прорубях воду – вот тогда, значит, можно брать. После одиннадцати вечера. И вообще, вчерашняя вода – это не то. Сегодня надо брать, сегодня она – это... крещенская, значит... А вчера – сочельничес... сочельников... Ну, короче, вчерашняя – только если после одиннадцати вечера.
– Послушайте, – не выдерживает рядом какой-то мужчина средних лет в потертом военном бушлате. – Ну откуда Вы взяли вот это – про одиннадцать вечера?
– Э-э-э... – дед с видом снисходительного наставника, вынужденного объяснять несмышленым ученикам очевидные вещи, поворачивает к нему свое маленькое лицо, которое даже на морозе не изменило своего желтоватого цвета. – Да потому что освящают в одиннадцать вечера! Поэтому все и купаются ночью!
– Да кто Вам сказал? Освящение же сразу после литургии бывает, утром! Как утром службу закончат – это же часов в одиннадцать-двенадцать – так сразу и бывает освящение. И вода – та же самая абсолютно, освящается точно так же, как и сегодня.
Дедуля почти не слушает. Пока мужчина говорит, он успевает еще двум-трем своим соседям по очереди сообщить, что сегодняшняя вода – правильная, крещенская, "свячёная", а вчерашняя – только если после одиннадцати вечера. Тем не менее, завязавшийся разговор привлекает внимание очереди. Люди оборачиваются, внимательно прислушиваясь к тому, кто что говорит. По тому, как они стараются уловить обрывки чужого разговора, понятно, что людям интересно и что они не очень хорошо разбираются в теме. Но показать свою неосведомленность рискует только один невысокий крепенький мужичок в кепке, натянутой на уши:
– Так что: разницы никакой нет?
– Нет, конечно – одна и та же крещенская вода.
Однако, согласные друг с другом, двое мужчин остаются наедине со своей правотой, в то время как вокруг них продолжается живое обсуждение:
– Ну что, будем стоять? А то вон говорят – два часа стоять придется, там без очереди лезут...
– Ну, постоим – что делать. Надо же сегодня воду взять. Она же сутки действует. Надо сегодня брать.
– Ага. Ну ты посмотри: с детьми лезут без очереди! Хорошо – с детьми; но куда ты с тремя канистрами пятилитровыми?!
Очередь солидарно гудит. Пятилитровые канистры у каждого второго, но лезть без очереди, пусть ты даже и с ребенком – это действительно как-то не очень.
– Пойду посмотрю, как там моя вторая очередь, не обгоняет? – неспокойный дедуля растворяется в толпе. Параллельно движется еще одна вереница людей; она направляется к храму.
– А там, в храме, что – тоже воду разливают? – женщина в длинном пальто, заслоняя лицо от мороза красным шарфом, тревожно тянет шею в направлении входа в церковь.
– Да. Только там еще надо свечки ставить и записки писать – во здравие и заупокой.
– Но там, похоже, быстрее очередь идет... – тревога на лице женщины нарастает. Через пару минут, однако, счастливым образом в параллельной очереди находятся ее подруги, и дама перемещается на два метра ближе к заветному крыльцу храма. Там мелькают красными пятнами папахи то ли казаков, то ли каких-то кадетов. В общем, ходят мальчишки в шинельках и форменных головных уборах с кокардами. И еще с синими нарукавными повязками, на которых вышит золотом крест. Раньше в ходу были красные повязки народных дружинников, а теперь вот – синие и с крестом.
Неспокойный разговорчивый дедуля возвращается и оживленно продолжает с пол-оборота:
– Вот сейчас возьмем водичку, искупаемся, а потом – р-р-раз! – и в Царствие Небесное!
– Ой! Ну что Вы такое говорите?! – Дама перед старичком аж подпрыгивает от досады. – Зачем Вы такое говорите? Надо думать только о хорошем! Сегодня же праздник – вот и думайте о хорошем, зачем о плохом?
– Ну а что? – дед явно был не намерен так просто успокаиваться; видимо, его перспектива попасть в Царство Небесное сразу после омовения крещенской водой впечатлила не на шутку. – Вот хорошо: хлебнем водички и – опа!
Этот энтузиазм встречает серьезный отпор. На реплику дедули оборачиваются сразу несколько по-настоящему разгневанных дам.
– Вы бы лучше закрыли свой рот, – неожиданно зло и грубо формулирует молчавшая до сих пор женщина с рыжими волосами, уложенными в хорошую прическу. – Вам же сказано: праздник сегодня! Вот же начал!..
Извиняющееся бормотание старичка о том, что, мол, он ничего такого не имел в виду, и вообще, говорил он больше о себе самом – ему-то уже семьдесят шестой годок пошел, можно и о Царстве Небесном подумать – не находят понимания. Завязавшаяся было беседа разваливается. Дедуля, как будто вняв настойчивым советам соседок по очереди, оставляет неполиткорректную тему и удаляется.
– Та-а-ак... Теперь вообще встанем. – Мужчина в очках с видимым усилием удерживается от того, чтобы добавить к высказыванию пару крепких словечек. Все стоящие рядом нервно подаются вперед.
– Ну куда же это годится?! Куда – с двадцатилитровыми канистрами?! Это ж сколько вы их набирать теперь будете?..
Четыре двадцатилитровых бутыли, как изваяния-идолы, угрюмо выстраиваются вокруг огромного металлического чана с водой. Их сюда привезли на тележках два таких же угрюмых немногословных мужика в вязаных спортивных шапочках. Мужики, не обращая внимания на ропот толпы, деловито наполняют емкости. Зачем им понадобилось столько крещенской воды – такой вопрос в толпе не возникает; всех беспокоит одно: очередь застопорилась.
Ропот растет. Люди, все как один приплясывающие, чтобы как-то согреться на морозе, совсем не рады перспективе застрять еще на полчаса перед самым "финишем" – перед заветной бочкой из нержавейки. Тем не менее, минутное волнение улегается, не успев перерасти в серьезный конфликт: находится какая-то женщина, которая берет на себя функции распорядителя. Постепенно процесс вновь налаживается, и вскоре "оптовые" потребители крещенской воды, наполнив свои бутыли, тащат их к воротам. Им, правда, уже некому подсказать, что в ворота ни в коем случае нельзя выходить – только в калитку!..
Наконец, подходит и моя очередь. Парень-послушник с сине-золотой повязкой на рукаве аккуратно отворачивает кран, в мою бутыль падает густая ледяная струя. Полминуты – готово. Я подхватываю бутыль, в спину уже подталкивает голос женщины-распорядителя:
– Мужчина, быстрее давайте, отходите! Следующий – не задерживаем, ставим тару!..
Я только и успеваю сказать парнишке, который наливал мне воду:
– Спасибо! С праздником Вас!
– Спаси Господи!
Ну, вот и хорошо, вот и праздник: вспомнили про Бога все-таки.
Источник: Православие и мир
