Семнадцатого августа минувшего года Варваре исполнилось восемьдесят лет. Она уже неважно ходила и в основном сидела и передвигалась на коляске. Накануне приезжали с поздравлениями два министра Эстонии: юстиции – Рейн Ланг и внутренних дел Марко Померантс. На праздник съехались игуменьи других российских и зарубежных монастырей – в основном из тех, кто некогда прошел школу Пюхтицкого женского Успенского монастыря, священники, архиереи. Толпился вокруг народ и, по нашему обыкновению, норовил пробиться поближе, благословиться игуменским крестом, так ярко вспыхивающим в августовском солнце. Она сидела в своей коляске белее мела. Одиннадцать дней спустя – на Успение – отмечали столетие Успенского собора Пюхтицкого монастыря. Опять возле игуменьи закружился народ – и опять, собрав последние силы, она радовалась вместе со всеми. События и праздники ни в коей мере не меняли своей сущности; и юбилей самой игуменьи, и юбилей собора, и уж, само собой, Успение Богородицы, неразрывно связанное со всем новозаветным циклом. Но звучала во всем этом некая скорбная, щемящая нота, была мысль, которую наверняка каждый хотел отогнать и вместо нее подумать хотя бы о красоте, которая царила в самом монастыре и которая древними сосновыми борами, перелесками и где-то совсем вдалеке – Чудским озером расстилалась вокруг.
Я знаю игуменью Варвару и люблю ее четверть века, и с первого раза и на всю жизнь сохранил тот свет чистоты, ясности и порядка, которым избыточно полна обитель, и тот свет доброты, которым, не переставая, сияют ее глаза. Я знаю ее в черном облачении, с посохом, на игуменском месте в храме напротив чудотворной иконы "Успения", знаю и помню на левом клиросе, где она пела чудесным своим сопрано, помню ее в заботах о страшках насельницах, которым она в ту пору устраивала богадельню . И в стройке я ее видел и помню – в кладке стен обители их древних валунов, в переустройстве подворья в Васк-Нарве, где был в ту пору замечательный священник о. Василий, этакий мужицкий Бог Саваоф, Царство ему Небесное, которому матушка раздобывала то кирпич, то железо, до доски, а то и пригоняла автокран... Возле нее не то чтобы согревались – оживали и делали свое дело десятки людей, приехавших в обитель за иноческой жизнью из разных концов Союза. Женских монастырей почти не было в СССР – вот и двигались в Эстонию, на Святую гору, в Пюхтицу. Какие-то были бесконечные мастерские, кололи иголками пальчики золотошвейки, писали иконы, создавали музей, приводили в образцовый порядок котельную, собирали урожай со своих полей, во дворе? – особенно живописные зимой – стояли знаменитые пюхтицкие стога из дров, покрытые белыми снежными шапками.
А я, любуясь всей этой красотой, иногда заходил в маленький игуменский домик напротив собора. Первая робость прошла. Я ожидал увидеть женщину суровую. Но решительно и счастливо ошибся. Знавал я в жизни многих: умных и не очень; подчас даже и совсем дурных; неприступно важных и милых в своей простоте; готовых удавиться за копейку и бескорыстно щедрых – всяких знал, а вот светлее игуменьи назвать не могу никого. Ее вера непоколебимо твердая, глубокая и сердечная. Если ты, друг милый, неверующий, то после разговора с матушкой, как бы ни был черств, хоть малость, а поскорбишь, что не пришел к Богу; если ты католик или, скажем, лютеранин, то порадуешься за Православную Церковь, в лоне которой выросла раба Божья Валентина, в иночестве – Варвара.
Осмысливая ее, русской православной монахини, судьбу, нельзя было не поразиться той, почти невидимой, но несомненной связи, существовавшей между давним, невоплотившимся стремлением ее матери стать Христовой невестой и решением дочери, в двадцать два года, в расцвете молодости и красоты, из всех нарядов мира выбравшей рясу и камилавку. Нельзя было не задуматься о громадном значении религиозного воспитания, принятого в большой семье стеклодува Чудовского завода Трофимова. И нельзя было, наконец, не учитывать благотворных для роста души уроков скорби, какими явились для будущей игуменьи годы войны.
В войну под Прагой погиб рвавшийся на фронт ее двадцатидвухлетний брат Миша. Ощущение огромной народной беды слилось в ее жизни с высоким подъемом и укреплением религиозного чувства. "Я в церковь не шла – бежала", – говорила она. Они в ту пору были в эвакуации в Кировской области, в селе Хороши. Ближайший храм был в двенадцати километрах – в селе Ильинском. Эти двенадцать километров Валя Трофимова пробегала и в осеннюю распутицу, и в зимние бураны. Эти двенадцать километров меня как-то особенно поразили: ведь они и взрослого, сильного человека могли сломать, а тут все-таки хрупкая девочка... Я далек от мысли изобразить все это подвигом, прообразом, так сказать, будущего ее служения, испытанием души и веры, но в то же время не могу отказаться от мысли, что в ее безоглядном стремлении были и подвиг, и прообраз, и достойно выдержанное испытание – и уж во всяком случае начало земной дороги, приведшей ее к монастырскому порогу.
Призвание к монашеству обладает столь мощной, проникающей в самую сердечную глубину силой, что не услышать, не почувствовать, не повиноваться ему – невозможно. И как бы в иные тяжкие минуты ни манил нас монастырь, как бы ни представлялся нам спасением, утешением и надежным укрытием от житейских бурь, без призвания, без непоколебимого убеждения, что тут надобно жить и умереть, непереносимым гнетом ляжет, в конце концов, на плечи монашеское одеяние.
Когда в последний раз я прощался с матушкой, она была уже облачена в схиму. Теперь – не игуменья. Теперь схиигуменья. Все житейское позади. Говорят, незадолго до кончины она увидела маму. Сказала: "Скоро приду домой". И пришла.
Источник: Известия
