Статья Д. Соколова-Митрича "Очень маленькая вера", в которой рассматривались административные изменения в Русской Православной Церкви, вызвала немало ответных реплик, посвященных уже самой природе Церкви как организации. Дискуссия вышла на стык публицистики и богословской проблематики. Статья преподавателя Новосибирского Свято-Макарьевского православного богословского института Александра Потемкина – еще одна попытка внести в размышления "на злобу дня" элемент богословского комментария.
"Любить не себя в Церкви, а... Бога", или
Что волнует околоцерковную публицистику?
В целом о. Павел Великанов в статье "О сильной и слабой Церкви" точно отметил: батюшку ищем себе "правильного", по вкусу, чтобы приказывал нам то, что нам любо. И архиерея "по вкусу". И Церковь...
У многих наших прихожан (нас) всегда есть объяснение тому, почему они (мы) – "правильные", а те, кто в чем-то с ними (нами) не согласен или не разделяет их (наши) вкусы – "неправильные". "Неправильные приходы" с "неправильными" настоятелями, "неправильная" церковная администрация, "неправильный" патриарх... И в этом мы в итоге ничем не отличаемся от людей, которые, по их словам, "все заповеди и так исполняют (читай – никого пока не убили), а в Церковь ходить незачем, потому что Церковь-то эта уже неправильная".
Круги "неправильности" могут быть разными, и знаки этой "неправильности" – тоже. Для кого-то таким знаком становится "Мерседес", а для кого-то, напротив, истовое следование аскетическим традициям (как для последователей о. П. Мещеринова с его "свободной любовью во Христе", оказавшейся de facto проповедью элитизма). Может таким знаком правильности/неправильности стать и искусственное деление Церкви на "духоносных"/"администраторов", если из известной статьи Д. Соколова-Митрича извлечь не авторскую боль, а только почву для идентификации собственной "правильности". Но это уже совсем другая проблема: проблема того, что человек в Церкви ищет не Богообщения, а самоидентификации.
А проблема, о которой писал в той самой статье Д. Соколов-Митрич, существует на самом деле.
В поисках "свята места"
О. Павел Великанов в своей, по сути, ответной статье пишет о церковном администрировании как о том, что стоит в ряду "иерофаний": "Любое администрирование в Церкви и есть прежде всего "иерофания". Построенный храм, написанная икона, устав богослужения, распоряжения правящего архиерея о миссионерах и социальном служении – всё это "иерофания"". Но суть иерофании – еще раз цитирую о. Павла – "то, что человек может сделать, "выделяя из ряда" и обращая к Богу". И вот с ВЫДЕЛЕНИЕМ ИЗ РЯДА (мирской, профанной жизни – поскольку речь идет о способе организации жизни определенного социума), по мнению многих, и имеются проблемы. И об этом как раз и была статья Соколова-Митрича, и многие комментарии к статье о. Павла[1].
Чем церковный способ администрирования и организации жизни социума выделяется из ряда других? Только ли саном организатора и администратора? Его благодатным преемством от апостолов? Последнее – уже как раз из ряда "теофании", а не "иерофании". А чем же само церковное управление, по своему способу, отличается от "всяких прочих": политики, менеджмента и т.д.; чем выделяется из их среды? Как и за счет чего в Церкви расходуется и возобновляется человеческий ресурс, а как – в миру?
Есть одно отличие, и оно хорошо известно по работам тех, кто исследует общество и культуру в связи с категорией "сакрального" (позволю себе в публицистическом жанре опустить имена и ссылки). Это понятие "ЖЕРТВА".
Primum movens Церкви
Церковь как организация целиком (должна быть) построена на жертве. Жертва – это место встречи нашей "иерофании" и "теофании". Церковь как богочеловеческий организм созидается, с одной стороны, Крестной жертвой Спасителя, с другой стороны – "двумя лептами" вдовицы и ей подобных. Но это не две разные жертвы, а одна: для христианина любая жертва – прообраз или образ единой абсолютной Жертвы, жертвы Крестной. Крестная жертва лежит в основе бытия Церкви ("Церковь Господа и Бога, которую Он приобрел Себе Кровию Своею", Деян. 20:28) и в основе нашей жизни во Христе ("не ктому себе живу, но Тебе, нашему Владыце" – это наше мистериальное соучастие в Жертве; подробнее: Ефес. 5:2, 2 Кор. 5:14-15, Колос. 3:1-5, 8-10). Сам Крест – это место встречи Божественного кенозиса и – сквозь отвержение человеческого "страха смертного", вообще всего естественно-человеческого – слов человеческого самоотречения: "впрочем, не Моя воля, но Твоя да будет" (Лк. 22:42). И все в Церкви – от преложения Св. Даров до благословления кого-либо на церковное послушание или дело "во славу Божию" – совершается через апелляцию к Крестной жертве (самую простую – крестное знамение в жесте священника или архипастыря).
В Церкви и вправду все построено на жертве. "Широким мирянским массам" хорошо видны их собственные жертвы – те, на которые возводятся стены храма, на которые покупаются средства передвижения пастырей. Куда менее им заметны чужие жертвы: молодых перспективных людей, жертвующих своими перспективами (т.е. "будущим", а для молодого – это вся его жизнь, которая, как известно, "вся еще впереди") и идущих учиться в семинарию; священников, которые на своих "Мерседесах" ездят отнюдь не туда, куда ездит большинство владельцев "Мерседесов". Они и хотели бы, наверное, "сами ходить, куда хотят", но этим они давно уже пожертвовали, и теперь их "ин ведет, аможе не хощут": всё на требы да к архиерею. Еще менее заметны жертвы их матушек и детишек (или то, как священники жертвуют своими матушками и детишками, общаясь с ними меньше, чем с прихожанами?).
Многим покажется, что сегодня так "жертвуют" и для карьеры, и для того, чтобы семью прокормить. Но не надо обманываться: жертва для "своих" или для "себя в будущем" – не жертва, а инвестиции. Последние не делаются без анализа и разумного прогноза. В Церкви – другое (упование на милость, да еще Того, в Кого верить надо – разве ж это анализ и прогноз?).
Да, иногда доля "жертвы" в наших поступках ничтожно мала, и, может быть, осталась уже где-то далеко в прошлом – и все-таки без этой доли не было бы ни нашего появления в Церкви, ни наших трудов на ее благо. Именно эта ничтожно малая доля в наших мотивах – та закваска, что отличает церковный организм от других социумов. То новое организующее начало, которое "выделяет из ряда" других социумов "народ святой" (дословно – вынимает, вы-бирает его, как выбирают нужные зернышки из общей кучи; по цсл. – "из-бирает", делает "из-бранным") (1 Пет. 2:9).
Какой мерою мерить?
И вот как бедной контрольно-аналитической службе посчитать, проанализировать и спрогнозировать жертвенность, тем более – чужую? Ведь свобода не поддается анализу, а жертва не может не быть свободной. И поэтому еще более невозможный вопрос: как эффективно управлять чужой жертвенностью? Разве последнее не будет вообще являться насилием?
Понятно, что все это – вопросы риторические: никто нашу "жертвенность" на "сакрометре" измерять не будет. И вот в этом-то и проблема. Потому что измерять, прогнозировать и требовать с подчиненных в итоге все равно будут, но – что-то другое (неважно, что именно). И вот это другое – в силу требований – как раз и станет со временем точкой отсчета нашей "духовной" (уже в кавычках) жизни, ее новым содержанием. Произойдет подмена "закваски", организующего начала.
Нет, требовать, конечно, будут результаты, а не мотивы. Но ведь все просто: если нельзя требовать жертвенности от другого, как можно требовать от него результатов жертвенности? И если не принимаешь то, что другой (твой подчиненный) делает, как его "дар" (Богу), а требуешь результатов больше имеющихся, т.е. тех, на которые позволяет рассчитывать чужая жертвенность – то какие мотивы ты стимулируешь? Если используешь "властный" или "административный" ресурс (даже в лучшем смысле этого слова) как основной – какие мотивы ты стимулируешь?
А какие мотивы можно просчитать и простимулировать, на что опирается менеджмент сегодня? Есть простая зависимость от работодателя – рабочая дисциплина. Есть материальное и правовое стимулирование (и уже слышны предложения по возвращению "духовного сословия"[2], а многие материальные ресурсы действительно возвращаются в Церковь); есть стимулирование "статусом" (и сегодня у многих есть желание видеть себя не просто священниками, а священниками в православной стране, "со всеми вытекающими..."[3]). Есть мотив "самореализации" – ну здесь, кажется, все понятно (если она "само-...", как в Мф. 25:24)... Есть более возвышенные стимулы, например, чувство долга, базирующееся на самоидентификации. Но все это – не жертва. И если со временем процесс организации церковной жизни начнет опираться на эти (или иные подобные) стимулы, то произойдет подмена "закваски"...
Эффективное ношение тягот
Впрочем, все это теоретические выкладки, а вот практическое явление нашей церковной жизни последних лет – попытка насаждения так называемого лидерства, например, в миссионерской работе с молодежью. Лидерство – очень эффективная технология, и поэтому очень заманчива. Но неслучайно в истории и духовной практике Церкви не было раньше ничего подобного: духовный человек никогда не вел людей за собой, только – за Христом. А в "лидерстве" мотива жертвенности не может быть ни в поведении ведомых, ни в поведении ведущего (речь о тех конкретных практиках, которым обучают на тренингах по лидерству).
Напротив, послушание (церковное) – совсем неэффективная технология. Поставят, бывает, на дело совсем неспособного или не имеющего к нему душевной наклонности, он и делает – нет, не из-под палки, а по благословению. Однако в его поведении есть момент жертвенности, и весьма сильный. Если бы в Церкви все делалось иначе, и система была бы "заточена" под эффективность, Церковь давно бы превратилась в место самореализации и конкуренции самореализующихся личностей.
По тем же причинам не стоит удивляться и тому, что "жертвами" стали и о. Геннадий Фаст, и свт. Иоанн Златоуст, и еще многие и многие. Это не другие их сделали жертвами (victim), это они сами стали жертвой (sacrifice), причем не только в момент гонений, но и задолго до них, и это был выбранный ими путь. А то, что стать такой жертвой всегда "помогают" другие, даже в рамках Церкви – так это закон духовной жизни. Сартр писал, что "ад – это другие". Нет, другие – это крест. "Любить иных – тяжелый крест", – писал Пастернак. Мы все друг для друга – крест. "Друг друга тяготы носите" – это о крестоношении.
Так что никого не должно удивлять, что "Церковь сослала" Златоуста или Фаста: вообще именно Церковь "виновата" в смерти Христа, ведь Он "предал Себя за нее" (Ефес. 5:25), за грехи ее членов. Не римский прокуратор или его воины, и даже не абстрактные "все люди" – конкретно мы с вами, участвующие в этой дискуссии, виноваты в смерти Христа, и Он нам это простил (ведь крест и прощение – вещи неразделимые). И даже все святые "виноваты" в Его смерти – ведь и они искренне произносили: "...от них же первый есмь аз". Мы, "церковники", и для Него оказались Крестом, и оказались прощены. Ставить ли после этого в вину "церковникам" изгнание Фаста или Златоуста?
Ключевое место в Церкви
Поэтому мечта Соколова-Митрича и многих других о том, чтобы все праведники (и только они) в церковной системе были "на главном месте", наивна и сродни просьбе матери сыновей Зеведеевых из Мф. 20:20-23. Увы, "главнее" и "выше" креста места в Церкви нет. Церковь с ее Крестом Христовым и для нас – тяжелый крест, и мы, "святой народ", в Церкви друг для друга – тот же самый крест. И наличие этих "других" в нашей жизни (и в Церкви) не нужно специально организовывать – их всегда нам организует жизнь, а наша воля выбирать, кто они для нас, или, точнее, кто мы друг для друга: сартровский "ад" или Крест Христов, "бремя легкое".
Что же касается тех вещей, которые нужно и можно организовывать... Лидерство, материальное и нематериальное стимулирование – все это можно организовать (в чем и их привлекательность, и вышеописанная угроза подмены). А вот чужую жертвенность организовать нельзя. Однако это совсем не значит, что нужно радостно все пустить на самотек. Чужую жертвенность можно стимулировать – но не организационными мерами, а примером. И только примером.
Совершенно неправомерно, конечно, требовать от церковных организаторов ИХ собственного примера – потому что мы вообще не можем требовать от другого человека жертвенности, даже от организаторов церковной жизни (если вообще только не отказываем им в звании человека). Как только мы начинаем требовать жертвенности от других, а не от себя – мы разрушаем сами принципы духовной жизни. Поэтому сто раз прав о. Павел: глупо и разрушительно ТРЕБОВАТЬ жертвенности от тех, кого мы считаем "ответственными за Церковь" (не важно, кто именно в наших глазах за нее отвечает: приходской батюшка или иерарх). За Церковь "отвечает" Христос, и Он уже все сделал, за все "ответил" – в том числе и за наше малодушие. И тысячу раз ошибаются те, кто выносит из околоцерковной публицистики лишь требования к ответственным за Церковь и делает эти требования своим девизом.
Да – именно это, к сожалению, и выносят из околоцерковной публицистики. Это вынесли и из той самой статьи. Нет, есть там, конечно, и про бойких функционеров "нового разлива", и про функционеров "старой закалки", которые, если дать им волю, превратят РПЦ в "Комитет духовной госбезопасности". Но если спокойно и непредвзято вчитаться в написанное Соколовым-Митричем, там в конечном счете не обнаружишь деклараций с требованиями к церковной власти, как и обвинений священства в отказе от жертвенного образа жизни. А вот здравое зерно там есть: предложение сделать организующим началом в бурно развиваемой церковной жизни духовный опыт (так сказать, переориентировать систему).
Главный мотив и первые скрипки
Как это может выглядеть практически (ведь не посадишь старцев в контрольно-аналитическую службу)? Рискну навскидку предложить один из вариантов: если в церковном информационном пространстве примеры современной жертвенности (в священническом служении, в служении мирян) займут хотя бы то место, которое сегодня занимают директивы с требованием активности мирян и отчетности священников/приходов, и уж тем более то место, которое занимают в нашей литературе примеры жертвенного служения прошлых веков, – дело сдвинется. А ведь примеры современного жертвенного служения есть. И их можно пропагандировать – в хорошем смысле слова. Чтобы именно их образ (а не образ бойкого и продвинутого функционера) стал моделью поведения, а точнее, идеалом для окружающих соработников Христу.
Нет, не к кормилу ставить таких примерных соработников надо, и тем более не кормушку к ним удобным концом поворачивать, а просто выводить их на передний план, на всеобщее обозрение... Не на главное место, а на передний план. Вот это и можно было бы назвать "выстраиванием новой церковной системы под духовно сильных и искренне верующих", о которой мечтается Соколову-Митричу. В частности, это означало бы, что вся околоцерковная публицистика переориентируется со споров о том, "какая должна быть миссия, а какая не должна", "какая должна быть администрация..." и т.д., на культивирование современных образцов того, как "изображается в нас Христос" и Его Жертва (Гал. 4:19). Тем самым исполнили бы слово апостола (1 Тим. 4:12) и самого Христа (Мк. 4:21). Но что-то (а проще говоря, опыт) подсказывает, что само по себе наше околоцерковное информационное пространство никогда и никуда не переструктурируется, а стало быть, – увы и ах – ему требуется модератор-админ... И, видимо, не только ему...
"Церковь-в-себе"
Конечно, какими бы стимулами мы (в итоге всех реформ) не начали руководствоваться в своем соработничестве Христу, Крестная Жертва останется неизменным основанием Церкви. Ее никто не может отменить – даже батюшкино поведение, – и поэтому о. Павел снова прав: Церковь НЕ перестаёт быть Телом Христовым, как только батюшка садится в "Мерседес". Не перестанет, даже если все они дружным сонмом пересядут на "Бентли" или, скажем, на "папамобили". Поэтому фраза одного из собеседников Соколова-Митрича: "Русская православная церковь бедна, и поэтому она жива ровно до тех пор, пока в ней есть духовно сильные наставники и искренне верующие миряне" – догматически, мягко говоря, неверна и по-человечески самонадеянна.
Русская Православная Церковь (и нерусская равным образом) жива до тех пор, пока жив Христос. А Он, как известно, "воскреснув из мертвых, уже не умирает: смерть уже не имеет над Ним власти" (Рим. 6:9). Однако если мы хотим видеть Церковь не только "Церковью-в-себе" (в смысле "Церковью-для-нас-лично"), но и сделать Ее услышанной другими, услышанной миром (а ведь, кажется, именно на это направлены все сегодняшние реформы), тогда вопрос о количестве этой "закваски" в нас самих будет самым главным технологическим вопросом. Ведь – скажем коротко, ясно и понятно – апостольские слова (Рим. 5:8, 6:3-5, 8:33-34 и Флп. 3:9-10) никак не отменяют и не делают необязательным то, что сказано в послании к Фессалоникийцам (2 Фесс. 3:8-9), но, напротив, логически приводят к этому.
Вот недавно – в связи с реформой, естественно, – и в нашу семинарию пришел документ, где в содержании "функционала профессии священника" было указано не только "совершитель Таинств", но и "свидетель о Христе". Интересно, что бы сказали учителя наши, греки, о том, каким образом в семинарии можно обучить на "μάρτυρа", и как этому будет способствовать Болонская система? Разве что только по "системе Златоуста – Фаста"... А ведь с таким – "греческим" – пониманием "функционала священника" совсем небездуховно было бы "функциональное христианство" (если воспользоваться термином Соколова-Митрича).
Спасти нельзя завоевать
Я не знаю, сможем ли мы сделать духовный опыт жертвенности организующим началом и "двигателем" в том церковном возрождении, к которому мы все стремимся. Однако проверять любое организующее начало духовным опытом мы можем. Иными словами, "эффективные способы организации" в Церкви всегда должны быть под большим вопросом. Это не значит, что их не должно быть как таковых – это значит, что эти методы действительно должны постоянно ставиться под вопрос самими организаторами и "внедренцами".
Да и вообще – в отличие от бизнесменов, которым всякий "контроль-анализ-прогноз" нужен в первую очередь для того, чтобы отказываться от проектов, несущих высокие риски или прямые убытки, – разве мы позволим себе когда-нибудь сказать: "Проповедь слова Божия прекращена в связи с нулевой эффективностью и низкой самоокупаемостью"? Мы-то разве откажемся от своего "вклада" в реализацию "Божественного проекта" (как метко выразился о. Павел Великанов)? Разве не окажется наше неразумное упование выше всех разумных анализов и прогнозов?
Как-то уже отмечалось (у о. А. Кураева), что Христос – если подходить к нему с позиций контрольно-аналитических – оказывается "весьма неважным миссионером". Можно добавить, что и хорошим организатором современный профессионал его не назовет. Ведь в конечном счете жертвенность – это крайне неэффективный способ организации, и рассчитывать на фактор жертвенности настоящий управленец попросту не имеет права (если только он не гуру-манипулятор). Значит, постоянным будет соблазн стимулировать рост Церкви современными "эффективными методами" и невольно тем самым вытеснять, подменять единственный подлинный мотив (т.е. двигатель) участия в церковной жизни и соучастия в созидании Церкви – жертвенность. А ведь мы знаем, что не такой уж сильный этот росток в нас, что его легко заглушат более живучие, более естественные мотивы – те, на которые опираются и которые стимулируют профессиональные менеджеры. Заглушат обязательно, если эти более живучие ростки мы сами будем целенаправленно поливать. И думая о том, как бы соработничать Христу в деле спасения мира, не стоит забывать, что нас самих еще спасать и спасать.
Да, Христос спас весь мир, но "организовал" лишь малое стадо. И даже будучи проповеданным до края земли, Царство Божие на земле останется малым стадом. Иначе мир придется завоевывать. С помощью технологий. Но спасать и завоевывать – это разные вещи. Противоположные. Кстати, с этой разницы и начиналась та самая статья.
Возвращаясь на круги публицистики
Так что не только статья Соколова-Митрича – мы сами должны ставить под большой вопрос многие современные тенденции в нашей собственной церковной жизни. Однако это не значит, что мы имеем право ставить под вопрос чью-то "правильность" или, тем паче, делать выводы о чьей-то "неправильности". А, к сожалению, плоскость околоцерковной публицистики наклонена именно в эту сторону. Эта самая публицистика вся просто намагнетизирована поиском "правильной" Церкви. И поэтому большинство реакций на статью Соколова-Митрича оказались ответами не столько на саму статью, сколько на ее вышеуказанное прочтение.
P.S. Перечел перед отправкой собственный опус. Вот ведь... Вроде одни прописные истины и очевидности, и обилие цитат почти школярское (или, о ужас, протестантское?) – а в общем контексте так и тянет назвать все это "записками провинциального идеалиста". Далекого от реальности, реальной жизни и реальной Церкви (в реальном мире, с его реальными задачами). И – в свете этих "великих задач" и "грядущих свершений" – даже и "неправильного".
Или этот общий контекст мне мерещится с газетного перепугу?
[1] Напр., комментарий о. Федора Людоговского, или замечания о "статусности" духовенства в связи с интервью о. Всеволода, на http://www.bogoslov.ru/text/1618264.html
[2] Напр., в комментариях на http://www.bogoslov.ru/text/1618264.html
[3] Пример: комментарий о св. Игнатии (Брянчанинове) и нашем "гражданском значении" в православном государстве на http://www.bogoslov.ru/text/1618264.html
Источник: Богослов. ру
