В день памяти апостола Андрея Первозванного в Государственном Кремлевском Дворце прошла XIX церемония вручения премии Фонда Андрея Первозванного "За Веру и Верность". Одним из ее лауреатов стал создатель и руководитель первого детского хосписа протоиерей Александр Ткаченко, награжденный "за обширную благотворительную деятельность, милосердие и жертвенное сострадание".
О хосписе, открытом в Санкт-Петербурге девять лет назад, опыт которого показывает, какими особенными возможностями располагает Церковь, и о том, как их воплотить в жизнь, отец Александр рассказал нашему порталу.
Загрузить увеличенное изображение. 1200 x 800 px. Размер файла 255074 b. Протоиерей Александр Ткаченко на церемонии вручения премии Фонда Андрея Первозванного "За Веру и Верность"
Протоиерей Александр Ткаченко на церемонии вручения премии Фонда Андрея Первозванного "За Веру и Верность"
– Часто приходится слушать, что Церковь, в силу ограниченности своего влияния, не может, да и не должна подменять собой государственные социальные институты. Как вы пришли к мысли о необходимости создания детского хосписа? Ведь подобных учреждений в российской системе здравоохранения еще не было?
– Когда я служил в Никольском Морском соборе Санкт-Петербурга, то столкнулся с тем, что множество людей приходит в церковь за помощью, когда уже все другие возможности исчерпаны. Родители больных детей обращались ко мне со своими проблемами: не хватает сил и необходимых знаний, чтобы помочь своему ребенку, кончаются деньги и не на что купить необходимые лекарства. Конечно, мы старались помогать не только молитвой, но и какими-то делами.
Известно, что в правилах оказания медицинских услуг есть брешь: с момента, когда заболевание ребенка признается неизлечимым, он не имеет права находиться в стенах лечебного учреждения и выписывается домой. Кроме того, при формировании Положения о порядке оказания паллиативной помощи была допущена еще одна серьезная ошибка: хосписы принимают только онкологических больных, – все остальные, даже если у них болезнь в терминальной стадии (терминальные состояния – пограничные между жизнью и смертью, – прим.ред), не могут попасть в хоспис. Однако по опыту петербургского хосписа я замечу, что дети с онкологическими заболеваниями составляют лишь около 40% от общего числа неизлечимо больных детей. Остальные – это дети с органическими поражениями головного мозга и нервной системы, генетическими заболеваниями, например, муковицсидозом, или пациенты, получившие тяжелые травмы.
Мне и другому духовенству нашего храма пришлось столкнуться с такими ситуациями и лично принять участие в жизни нескольких семей, где дети были тяжело больны. Затем мы узнали и увидели, что на самом деле нуждающихся в паллиативной помощи детей очень много, поэтому необходимо менять ситуацию.
Если начинаешь работать с семьей, то потом, после всего пережитого вместе, всегда устанавливаются очень личные, каждый раз особенные отношения между доктором, священником, родителями и детьми. Детский хоспис всегда являлся частью церковного служения, он никогда не был и не мог быть просто медицинским учреждением. То, что удалось его создать, для меня – свидетельство того, что Господь всегда был со мной и свидетельство миру, а в частности нашей стране и нашей системе здравоохранения, что Церковь может решать государственные задачи.
Я считаю, что такое дело, как хоспис, можно и нужно доверить Церкви, потому что лучше, чем люди Церкви, с ним никто не справится. В социальное служение придется вкладывать часть своей веры и часть своей жизни.
– Как развивалось ваше дело?
– Сначала мы познакомились с несколькими семьями, начали общаться с ними, приезжать к ним домой. Мы старались каждой конкретной семье дать то, в чем она нуждается, и привлекали для оказания этой помощи профессионалов. В ВУЗах не готовят специалистов по детской паллиативной медицине, в педиатрии нет такого направления, и лицензированных специалистов найти было невозможно. Но можно найти врачей и медсестер, которые имели большой опыт практической работы в этой области. После того, как безнадежные дети выписывались домой, медицинские работники могли продолжать оказывать им необходимую поддержку, исходя из конкретного диагноза и конкретной жизненной ситуации, в которой оказался пациент. Кроме того, мы находили психологов, способных работать с детьми и их семьями. Мы все вместе должны были подумать о том, как не только поддерживать жизнь ребенка, но и наполнить ее интересными событиями, несмотря на тяжесть их состояния.
Постепенно медицинское сообщество все больше узнавало о нас и доверило нашей маленькой инициативной группе, которая существовала сначала как фонд, а потом стало медицинским учреждением, неизлечимо больных детей, теперь они стали попадать к нам не случайно, а уже по рекомендации других больниц, из рук в руки.
Поначалу нам удалось организовать выездную службу, которая оказывала помощь на дому. Потом она получила медицинскую лицензию, но существовала на средства, пожертвованные благотворителями. Затем удалось добиться, чтобы выделили несколько коек в стационаре, в помещении взрослого хосписа, которое мы переоборудовали. Три года назад город передал нам здание в парке Куракина Дача, помог его перестроить в соответствии с европейскими стандартами хосписной помощи, и в 2010 году открылся наш стационар.
В штате храмов Санкт-Петербурга, где я сейчас являюсь настоятелем, есть еще пять священников – они окормляют и наш хоспис. К нам приходят помогать также воспитанники семинарии. Текучки практически нет – наоборот, как правило, у каждого священника есть "свои" пасомые, ведь все люди разные, и пациенты, и их родители выбирают в наставники "своего" батюшку, с которым у них сложились отношения.
Недавно появилась идея создать по примеру детского хосписа в Санкт-Петербурге подобное учреждение в Москве, в Марфо-Мариинской обители нашлось помещение.
– Выездная служба детского хосписа уже работает в Москве, однако у нее нет пока возможности использовать серьезные наркотические лекарства. Есть ли реальная польза от такой "урезанной" в правах помощи?
– Выездная служба – это уже очень много. Для тяжелобольных детей и их родителей такая помощь необходима и уникальна. Думаю, что в очень скором времени проект получит дальнейшее развитие, мы ведь тоже начинали с выездной службы. В Москве за дело взялись с небывалой активностью, всего за пару месяцев работы сделали немало. Тем более что есть поддержка Синодального отдела по церковной благотворительности и социальному служению.
Далеко не всегда при обезболивании ребенка нужны наркотические средства, да и умирают с болью не всегда. Да и в целом подход к хосписной помощи должен быть совершенно иным – это комплексная поддержка, не только медицинская, но и психологическая, и духовная. Ее трудно вписать в рамки нашей медицинской системы, но именно это мы и должны делать. И такая возможность у нас есть, как показывает практика.
– Что вас заставило целых девять лет заниматься столь сложным делом, как хоспис?
– Наверное, в этой деятельности я имею возможность выполнить свой священнический долг. Мы все призваны стараться прожить свою жизнь не зря. Опыт трезвения, который дает мне как человеку хоспис очень помогает все время возвращаться к этой мысли.
Но я чувствую и радость от своей работы с детьми, так как это нужная работа, и огромную благодарность, ведь мне довелось работать с огромным количеством замечательных людей – это и врачи, и медсестры, и родители, и сами маленькие пациенты. Это неоценимый опыт.
Встречая таких людей каждый день, я вижу, что и само медицинское сообщество сейчас меняется – поэтому хосписы уже готовы появиться в разных регионах, на это просто нужно время.
– Далеко не все люди, внезапно столкнувшиеся со смертью, имеют понятие о религии. Как священник может говорить о вере с неизлечимо больными детьми или убитыми горем родителями?
– Не всегда, но, как правило, тяжелая болезнь длится долго, месяцы и годы, состояние ухудшается постепенно. И людям приходится жить с этим. Жить, с одной стороны, только настоящим, с другой – понимать, что болезнь берет свое. Это можно понять умом, но сердцем принять близкий конец зачастую просто невозможно. И в таком мучительном состоянии находится не только сам больной, но и его семья, а также и медперсонал, который оказывает ему помощь.
Нельзя пользоваться болезнью человека для проповеди веры. Обращение ко Христу может быть только по любви к Нему. Но священник может подарить болящему свое сострадание, свое время. Если человек хочет узнать что-то о вере – я отвечу, если хочет рассказать о своем понимании веры или о своем опыте осознания жизни – я должен выслушать и поддержать его в поисках истины. Важно просто быть рядом. Часто мы ничего другого не можем сделать для умирающего.
Источник: Православие.ру
