Публике одновременно сообщили и о разрабатываемом в верхах "Национальном плане действий в интересах детей РФ" – и о необходимости спешить с его разработкой. Оснований для поспешности в ходе прошедших в Совфеде парламентских слушаний было предъявлено два. Во-первых, дела обстоят очень скверно: здоровье детей ухудшается; число детей, оставшихся без попечения родителей, недопустимо велико; растут насилие по отношению к детям, детская преступность, детский суицид – и т. д. Во-вторых, работу над планом, как сказала председатель профильного комитета СФ Драгункина, надо провести "так, чтобы к Международному дню защиты детей 1 июня план мог быть утверждён и подписан президентом". Первый довод более чем серьёзен, но, на мой взгляд, никак не доказывает необходимости спешить с обобщающей бумагой, второй – помимо неубедительности ещё и смешон.
Нет, коли речь идёт о благонамеренных бла-бла-бла, которые политикам приходится издавать в преддверии всякого Международного Дня Борьбы за Что-то Хорошее, я готов снять свои возражения. Но на тех самых слушаниях в СФ говорили, что речь идёт не о пустой "датской" бумажке, а о плане серьёзных работ. Сами посудите: такая немыслимо сложная вещь, как обеспечение "доступности качественного обучения и воспитания", есть лишь одна из шести задач, которые вызывается решать эта бумага. Ещё одна, "здравоохранение, дружественное детям", тоже не уступит очистке авгиевых конюшен. А поверх шести – ещё и задача как-то соотнестись с зарубежным опытом; и в свете международных конвенций, подписанных Россией, и неформально, по сути. Какую степень государственного и, шире, внешнего вмешательства в дела семьи Россия сочтёт правильной и разумной: всевозрастающую, как в Европе (этот путь у нас часто называют "ювенальной юстицией"; неверное, но давно уже общепонятное словоупотребление), – или более скромную? И эта сверхзадача пока не решена. Проводившая слушания спикер Матвиенко сказала журналистам: "На эту проблему у нас есть разные точки зрения, и никакого решения пока не принято".
Разумеется, такого, чтобы кто-нибудь объявил, что-де с завтрашнего дня у нас воцаряется (или, напротив, запрещается) ювенальная юстиция, и не было, и не будет. Но с проблемой растущей преступности и среди несовершеннолетних, и против несовершеннолетних так или иначе надо что-то делать – и что-то всё время делается. И не в том вопрос, нужна ли нам ювенальная юстиция; она уже здесь: помянутое "что-то" и есть ЮЮ. Поэтому решение, о котором говорила Матвиенко, понемногу принимается с каждым движением государства в этой сфере. Принимается оно и сейчас – и не только в новом "национальном плане", но и в документах, прямее связанных с жизнью: в Думу поступили из правительства два законопроекта по этой теме.
В обсуждаемом контексте важнее тот, что вводит понятие социального патроната: он осуществляется в отношении семьи, где несовершеннолетний находится в социально опасном положении, то есть где его родители "создают своими действиями (бездействием) условия, препятствующие нормальному воспитанию и развитию". Как я понял, разработчики из Минобра считают, что их труд поможет избежать как раз того, чего с испугом ждёт от "ювеналки" публика: массового изъятия детей из родительских домов. Как быть, рассуждают они, если ребёнку в семье почему-либо нехорошо, но родители всё-таки ещё не заслужили лишения родительских прав? А вот так: установить патронат – и предоставлением "социально-педагогической, медико-психологической" и всякой иной помощи привести семью к норме; и только если не выйдет привести к норме – тогда уж в суд, лишать прав. Оно, может быть, в теории бы и сошло, но на практике обернётся скверно: вместо защиты от изъятия детей – или, во всяком случае, наряду с нею – появится новый инструмент изъятия. Кто констатирует "социальную опасность"? Кто решает, устранил ли её патронат? Чиновник. И оспорить его решения будет нельзя.
По сети уже сейчас в изобилии гуляют инструкции, как не впустить чиновников из опеки в дом и что делать, если они всё-таки в дом проникнут. Люди не шутят и не клевещут – люди осмысливают наблюдаемую реальность. Новый законопроект, дополнительно наращивая полномочия органов опеки, облегчая им вход если не в каждую, так в каждую вторую семью, неизбежно подтолкнёт рост злоупотреблений в этой сфере. Позитивная же роль патроната может быть лишь крайне ограниченной. "Медико-психологическая" и всякая другая помощь патронируемым семьям будет оказываться в рамках бюджета органов опеки, а там, где их нет, из бюджета муниципального. Сами понимаете, сколько "социальных опасностей" тут можно отразить. А вот отбирать детей – можно. Запишут в акте, что семья "не идёт на сотрудничество" (например, не соглашается на тестирование ребёнка без присутствия родителей), – и пишите письма.
Вопрос денег тут вообще принципиально важен. Многие так прямо и говорят, что "ювенальщики" для того свою кашу и заваривают, чтобы "наживаться на детях". Это вряд ли правда, но ясно, откуда такое обвинение взялось: обычной семье наше государство платит детское пособие размером в несколько пакетов молока; опекунам – побольше, приёмным родителям – ещё побольше; детским же домам – больше на порядок. В разных регионах по-разному, но в среднем по стране на содержание одного ребёнка в детдоме тратится 600 тысяч рублей – обидно себе представлять, скольких "социальных опасностей" избежали бы небогатые семьи, получая половину, даже треть этих денег. К этому все привыкли, но это нужно менять. Конечно, казённые пособия не главный, а при нормальных обстоятельствах даже не очень значимый фактор "правильного детства". Тем не менее нынешняя ситуация, когда казна однозначно стимулирует выдавливание детей из семьи, – это чистое безумие. Простых выходов из этой ситуации заведомо нет; но это никак не значит, что можно сочинять конструкции вроде этого патроната: конструкции, не уравновешенные ни судебным, ни каким-либо другим контролем – то есть по современным понятиям совершенно неприличные. Это значит, что нужно – сообща, всем вместе – искать выходы непростые. И не обязательно к Дню защиты детей: о серьёзных же вещах говорим.
Источник: Эксперт
