За блистающими архиерейскими ризами, пышностью богослужений и внешней устроенностью жизни скрывается много скорбей и трудностей. Это тот крест, – ежедневное умирание за паству, – который возлагается в хиротонии на архиерея, – сказал год назад Святейший Патриарх Кирилл, обращаясь к новому епископу Русской Церкви. Возглавивший только образованную Покровскую и Николаевскую епархию владыка Пахомий запомнил эти слова навсегда.
"Моя епархия – одна из самых степных", – говорит Преосвященный епископ Покровский и Николаевский Пахомий. Между приходами его молодой епархии, раскинувшейся вдоль юго-восточных границ нашей родины с дышащим зноем и сушью Казахстаном, – серьезные расстояния: епископу приходится много ездить по степям."Еду и вспоминаю песню "степь да степь кругом"", – владыка рассказывает о прошлой зиме. Она выдалась настолько суровой, что подразделения МЧС пробивали тоннели в снегах, чтобы добраться до сел, отрезанных снегопадами от всего мира. "Но чем суровее условия, тем добрей и душевней люди", – говорит владыка о своей пастве.
Вся история России особым образом впечаталась в монотонный рельеф заволжских степей, где торжество горизонтали нет-нет, да и прорежет устремленный вверх остов огромной кирхи, стоящей посреди заброшенного поселка. Некогда здесь была целая немецкая республика, – автономию создали вскоре после революции, а в августе 1941-го, опасаясь, что волжские немцы перейдут на сторону врага, спешно депортировали их. Помню, как одна старушка, в войну эвакуировавшаяся с детьми из Красного Кута, рассказывала про разбитый немецкими бомбардировщиками эшелон с поволжскими немцами, – те выбросили белый флаг и размахивали им перед пикирующим самолетом, но это не помогло. Старушка всё вспоминала убитую немку с растрепавшейся длинной косой.
"Глубокий след оставило здесь советское время, но были яркие особенности и в дореволюционной жизни Саратовской губернии", – владыка рассказывает об одном из центров русского старообрядчества, некогда располагавшегося там, где сегодня находится вторая кафедра его епархии – в Николаевске.
"До середины XIX века, когда скиты были либо переведены в единоверие, либо закрыты. Было очень развито старообрядческое монашество, но и не только – многие купцы и промышленники были выходцами из старообрядческой среды. Такой была дореволюционная специфика этих мест".
Волны истории накатывали одна на другую, смывая в безвестные бездны людей и поднимая на гребень новых. Особая страница – революция и гражданская война, и последовавший за ними знаменитый поволжский голод.
"Во множестве сел, население которых сегодня составляет не более тысячи жителей (что совсем немного по здешним меркам), до революции проживало и по десять, и по двадцать, и по 25 тысяч человек. На базе этих сел в гражданскую войну формировали целые дивизии, – например, в селе Малый Узень. А еще Чапаев Василий Иванович тоже родом из наших мест" – улыбается в далеком Покровске владыка.
Сформированная в 1918 году в Николаевске, Чапаевская дивизия в 1919 ушла из Заволжья к Уралу, – гражданская война продвигалась на восток. А через два года, в 1921-м, здесь разразился страшный голод.
"Миллионы погибли. Те, кто мог, уезжал, – говорит владыка. – И коллективизация, и раскулачивание, – все беды, с которыми столкнулся наш народ в XX веке, железным огненным колесом прошлись и по саратовскому Заволжью".
Колесо выжгло некогда населенные степи, где оазисами стояли многолюдные села, и они опустели: "После всех перипетий XX века эти земли фактически заселялись заново людьми, съезжавшимися в Заволжье со всего Советского Союза – на целину, на комсомольские стройки. Поэтому люди в своем подавляющем большинстве утеряли корни и уклад".
На место вековых традиций пришел советский быт. Когда все начало меняться, мы знаем, – в 90-х, – но многое и теперь напоминает о недалеком прошлом.
– На территории вашей епархии поразительно много мест с советскими названиями.
– Маркс, Энгельс, Пугачев... Есть у нас Краснопартизанский район, есть Советский ... Титул у меня – епископ Покровский и Николаевский, а если воспользоваться современными географическими названиями, то получится Энгельский и Пугачевский. И рукополагали-то меня в Дзержинском, – смеется владыка, – так что наследие советского прошлого сопровождает меня по моему архиерейскому пути.
– Есть ли надежда на переименование этих городов и районов? Вот у нас в Москве переживают из-за названия станции метро Войковская, например, – хотя уже мало кто слышит в нем фамилию одного из организаторов убийства царской семьи.
– То, что не слышат, говорит только об одном – люди часто не знают своей истории. Не задумываются о ней. "Хлеб наш насущный дай нам на сей день", – многие делают эти слова девизом своей жизни и, к сожалению, ищут только хлеба насущного.
Конечно, и я, и мои помощники работаем над тем, чтобы каким-то образом изменить ситуацию и вернуть исторические названия, но это очень долгий и сложный процесс. Хотя мне кажется, что у людей начинает меняться мнение: еще десять лет назад во время общегородского референдума подавляющее большинство высказалось против переименования – хотели, чтобы город остался Энгельсом, – а сегодня жители называют себя покровчанами.
– Кто сегодня приходит в храмы – есть ли молодежь?
– Всё зависит от священника. На мой взгляд, главный принцип развития церковной жизни сегодня, миссионерства в самых разных формах его проявления, – развитие приходской жизни. Там, где есть хороший священник, все налаживается. Выстраивается. Появляется молодежь. Конечно, это вопрос не года, не двух и даже не пяти – это вопрос многих лет. Но результат все равно виден. Часто спрашивают – есть ли у вас в провинции антицерковные настроения, брожения?
– Да, вот и мы хотели спросить о том же.
– Чем дальше вглубь, тем меньше таких дров, – люди здесь не занимаются глупостями. Священник в провинции, в селе, в райцентре – это первый союзник, и для простого человека, и для интеллигенции, и для власть придержащих. Созидающее начало. Центр притяжения.
У нас в райцентрах много трудностей, много проблем, но везде духовенство востребовано, и везде у священников складываются отношения с людьми. Конечно, советское прошлое не дает себя забыть: была выбита, уничтожена традиция, не только религиозная, но весь уклад жизни. Сегодня люди, как слепые, пытаются на что-то опереться, а почва, словно болото, уходит из-под ног, и очень тяжело. И когда в таком месте появляется добрый пастырь, вокруг него собираются люди, которым он нужен. А потому конфликты, брожения и шатания в провинции не ощущаются.
"Архиерейское служение очень отличается от того, что мне приходилось переживать прежде, но оно приносит великое утешение – ты делаешь это ради Христа, ты делаешь это для своей Церкви", – владыка Пахомий. Фото: А.Яновский
– Владыка, исполняется год, как была образована Покровская и Николаевская епархия, и вы взошли на эту кафедру.
– Да, девятнадцатого декабря, на Николу меня рукополагали.
– Во время богослужения под ноги архиерею постилают орлецы – ковры с изображением парящего орла. Что символизирует собой это изображение?
– Это образ духовности, полета. Духовного служения архиерея. Того, что он должен быть отделен от своих повседневных человеческих исканий, забот. Должен, летая в духовном смысле над своей паствой, очень зорко наблюдать за тем, что происходит – и при этом сам быть духовным человеком. Ну, по крайней мере, так должно быть.
– В одном из интервью вы рассказали о видении, которое было старцу Алексию Мечёву в "ответ на его размышления о том, что такое священство. Он лезет в гору и, изнемогая, тащит за собой на веревке толпу людей. Люди эти не хотят подниматься, толкаются, кричат, рвутся кто вбок, кто вниз. Силы оставляют его, и он срывается по склону. И чувствует, как эти люди, объединив свои силы, не дают ему съехать, подталкивают его вверх. Вот так и в храме, и в приходской жизни. Священнику бывает тяжело, он устает, изнемогает – и вдруг чувствует, что те прихожане, ради которых он трудился, поддерживают его и тянут вверх". А что такое епископство? Вот многие считают, что архиерей – в своем роде это... руководящий работник.
– В этом есть определенная правда. Епископ – надзиратель в переводе с греческого. То есть тот, кто надзирает за церковной жизнью. Но архиерей – это прежде пастырь, надзирающий за жизнью духовной.
Видение старца Алексия Мечёва в какой-то степени можно отнести и к архиерейскому служению, но в большей степени здесь подойдет то наставление, которое дал мне Святейший Патриарх, сказав удивительные слова, – и я думаю, что они уже сбываются, и всю мою жизнь последующую будут сбываться.
За блистающими ризами, в которые облачается архиерей, сказал Святейший, за пышностью богослужений и внешней устроенностью жизни скрывается много скорбей и трудностей, которые никто, ни один человек, даже самый близкий, не может ни понять, ни разделить. Это тот крест, – ежедневное умирание за паству, – который возлагается в хиротонии на архиерея.
И сегодня я опытно понимаю, что это так и есть, – хотя, с другой стороны, и радости много: ты можешь делать то, что приносит пользу Церкви – и это настоящее утешение. Вообще, то, что Бог дал возможность послужить Церкви – великое счастье. Кому-то такую возможность Он не дает, а я считаю, что я счастливый человек. Весь мой жизненный путь – то, что я в свое время стал монахом, жил в общежительном монастыре, потом, оказавшись в Саратовской области, служил приходским священником, теперь архиерей, – говорит об этом.
Архиерейское служение очень сильно отличается от того, что мне приходилось переживать прежде, но оно приносит великое утешение – ты делаешь это ради Христа, ты делаешь это для своей Церкви.
– А что самое трудное в вашем служении?
– У нас в России как-то принято власть ругать, – исторически так сложилось. Архиерей тоже в какой-то степени начальник, – приходится руководить, управлять, а иногда и понуждать кого-то. Понятно, что люди могут сопротивляться, быть чем-то недовольными, могут обижаться, но самое трудное, наверно, – когда ты не находишь понимания в своем служении. Вот это приносит боль. Хотя конечно, быстро ничего изменить нельзя. Нужно время, чтобы люди тебя поняли. Чтобы выросли помощники, единомышленники, те, кто будут в один тон с тобой делать то, чем ты живешь.
– Владыка, многим интересно – а как молятся архиереи? Что какое у вас правило?
(смеется) Обычное монашеское правило. То самое, которое во время пострига было дано мне духовником. Стараюсь как-то держать, – конечно, в полной мере уже не всегда получается, потому что и график богослужений другой, и все другое, – но стараюсь исполнятьпо мере сил и возможностей. Обычное наше традиционное русское монашеское правило: три канона с акафистом, кафизма, Евангелие, Апостол, утренние-вечерние молитвы – ну это само собой, – Иисусова молитва. То, чем все монахи живут.
– Идет Рождественский пост – дайте нам архиерейское наставление. Сейчас в моде разговоры про то, что важен пост духовный, а не телесный – и всё как-то в сторону уменьшения телесного.
– Я вам так скажу – когда я, будучи юношей, пришел в Церковь, меня вдохновила, поразила, зажгла и повела за собой отнюдь не расслабленность, не легкость и доступность, а монашеская жизнь: я увидел, что люди постятся, как они молятся...
Пожилой человек по состоянию здоровья действительно может ослабить пост, – у него все болит, ему нужно есть молочные продукты, – и еще будучи священником, я давал таким людям благословение на послабление.
Но молодым необходимо пройти через подвиг. Если мы посмотрим на жизнеописание подвижников нашей Церкви, особенно монашествуюших, то увидим, с какой ревностью эти юноши, отправляясь в монастырь, и даже только готовясь к монашеской жизни, подвизались. И не одни монашествующие, – вы знаете, что в русском войске только при Петре I посты отменили? Солдаты, отправляясь на войну, держали пост, – вот традиции русской жизни.
Я считаю, что для человека в силах, особенно молодого, это очень полезно, – и молитвенное правило хорошее, и пост.
В конце концов, есть устав поста – для кого он писался? Говорят – "мы не монахи, мы не хотим эти книги читать". Но святые отцы не разделяли людей на монахов и не на монахов. Восточная Церковь, наше православие глубоко укоренено в монашеской традиции. Наша вера требует от человека внутренней духовной работы.
Монашеский образ жизни вообще характерен для России. И эта особенность русской духовной жизни всегда восхищала людей других православных традиций – например, греков, болгар, или румын.
Мне кажется, немножко надо себя понуждать. Если себя ущемить, Бог в сто раз больше вернет за это, – даст и силы, и крепость, и здоровье. Когда у человека есть вера, когда он доверяет Богу, Бог это все возвращает сторицей.
Я помню, когда я, будучи юношей, начинал ходить в храм. Батюшка, бывало, скажет с авмона – "братия и сестры, надо помочь", – и такая давка начинается, чтобы метлу схватить или тряпку! А сейчас батюшкам только что не плясать приходиться, чтобы упросить своих прихожан убрать после службы. И то не найдешь никого. Это же тоже говорит о многом. На самом деле это же очень нехорошая тенденция.
– А с чем она связана?
– Думаю, что с общим расслаблением жизни. Ее материализацией. Тем, что на первое место выходит искание личной выгоды. В крупных городах целый новый вид воскресного отдыха появился – шоппинг. Нашим бабушкам-дедушкам скажи об этом, они, наверное, и не поняли бы. Да и родители наши на это странно посмотрели бы. А сегодня храмами становятся супермаркеты.
Из жизни уходит жертвенность. Вот это – очень опасное явление. Русскому человеку без жертвенности – просто смерть. И, по крайней мере, Церковь должна быть очагом, где мы будем об этом говорить. Будем стараться воспитывать в наших детях жертвенное служение. Но, наверное, для этого нужно и самим уметь чем-то жертвовать.
Источник: Православие.ру
