Обозреватель "КП" попытался понять, почему в Бирюлеве стал возможен межнациональный конфликт и что изменилось после него.
Странно – от станции метро "Пражская" до Западного Бирюлева десять минут на маршрутке, а впечатление, что попал... Просто попал, и все.
Режиссер Звягинцев снимал здесь свою "Елену".
Помните финал фильма? Дети главной героини буднично в кровь бьются с кавказским пареньком... Вот они декорации. Cерый промышленный район. На въезде исполинские, окутанные кучерявыми облаками испарений трубы ТЭЦ. На горизонте паутина высоковольтных линий. Бесконечный город фур – та самая злосчастная овощная база.
– Кто-то останется, конечно, но мы уедем к себе в Таджикистан, – говорят грузчики. – Ты скажи, почему москвичи не хотели здесь работать, а? Ни одного не было. – А сколько вы получали? – Тридцать.
Стоит перейти дорогу и завернуть за угол первого попавшегося бирюлевского дома, как картинка "русского Гарлема" осыпается. Здесь идет симпатичная провинциальная жизнь: бабушки на скамеечках, ухоженные газоны, зеленые скверы, богатые детские городки, волейбольные площадки...
Ничего себе "московская Кондопога", думаю, да тут симпатичнее, чем в Перове и Новогирееве. А сам чувствую – подсознательно что-то ищу... Что же? Со стыдом чертыхаюсь. Дожил! Я ж всю дорогу всматриваюсь в лица – какой разрез глаз, профиль, цвет кожи... Поймал "бирюлевскую волну". Вон сидит азиат на детской площадке, ест что-то, потом скомкал мусор и бросил за скамейку. Автоматически помечаю. Ага... Вот прошел мимо кавказец, посмотрел как-то исподлобья. Наверное, исподлобья... Или не наверное. Угу... В подсознании проснулось, зашевелилось что-то древнее и темное. Какой-то доисторический черт.
Присаживаюсь на скамейку, рядом русский паренек тинейджер в наушниках.
– Как жизнь? – говорю.
– Чисто, – отвечает.
– Что?!
– Чисто стало, – говорит. И уходит.
Дорога смерти
А вот и Харьковская улица – сразу за стайкой девочек в хиджабах (знакомый щелчок в голове) хихикающая компания русских старшеклассников (что ж, в этой статье придется прямо писать о национальностях, как о сортах колбасы). Грубовато стрельнули покурить и прямо при прохожих облегчились на забор школы...
Ландшафт быстро меняется. Милые скверики и детские площадки снова сменяет тоскливый контур мусоросжигательного завода, гаражи, мастерские, "Газели" и какая-то неуютная пустынность. Несмотря на солнечный радостный день, ни русских, ни мигрантов, никого...
Оказывается, я набрел на то, что местные называют "дорогой смерти". Она ведет к той самой овощебазе.
– Тут часто убивали еще до случая с Егором Щербаковым, – говорит молодая мама с коляской Екатерина. – Помню, одного то ли плитой, то кирпичами раздавили. Меня несколько лет назад избили у подъезда. Конечно, вызвала милицию, но никого не нашли. Черные напали.
– Были ли с вашими друзьями и подругами такие случаи? – недоверчиво спрашиваю.
– (Задумывается.) Вроде нет... Хотите сказать, наши проблемы придумали фашисты? – смеется Екатерина. – Мой бывший муж был участковым, я такого насмотрелась в опорном пункте! Он, знаете, почему уволился? Обнаружил целый поселок таджиков – жили по двадцать человек в норе. В полиции деньги с них содрали и выпустили... В ту же нору!
Подошли еще мамочки.
– Мы до переворота (недельной давности погром. – Ред.) по вечерам даже и не думали здесь гулять, – говорят. – А сейчас мигранты с улиц почти исчезли, а те, кто встречается, смирные стали какие-то.
"Не ходи в полицию!"
За рощицей садик – только для славян. Неофициально, конечно, но любая мамочка знает – у заведующей на этот счет принципиальная позиция. А вот соседний садик интернациональный, непопулярный, для всех.
Бирюлево темнеет... Ни одного толерантного человека, никто не сказал "нет у преступников национальности".
– А вы отличаете мигрантов по нации? – спрашиваю.
Удивительно! Этот вопрос словно включает другую область мозга. Человек задумывается...
– Конечно, – говорит мужичок у подъезда. – Таджики и узбеки тихие, безответные. Кефир с хлебом купят и хомячат где-то. Они ж, все знают, рабы. Их даже жалко... А вот их хозяева – дагестанцы, азербайджанцы, армяне, грузины – это да! Они какие-то громкие, что ли, их сразу видно. Их (кивает неопределенно на окна дома) каждый день в полицию увозят.
У опорного пункта полиции разговор на повышенных тонах.
– Не ходи ты ко мне! – кричит полицейский.
– Ну что же мне с ним делать? Алкаш, весь подъезд замучил, мне перед людьми стыдно, – лепетала тетушка с изможденным лицом.
"Не ходи ты в полицию, не ходи!" – безнадежным эхом пронеслось по бирюлевским кварталам.
"Стыдно перед таджичкой"
И тут я очень вовремя набрел на храм Святителя Николая Мирликийского. Выглядит словно архитектурный восклицательный знак – это православная земля.
Здесь, я ожидал услышать то, что сказал когда-то протоиерей Чаплин: "Кровь убитого вопиет к небу и к человеческой совести... Наказание должно быть особенно жестким, неотвратимым, демонстративным". Но священников на месте не было.
Удивленно постоял у информационного щита – на фото рядом с батюшкой... чернокожий! "Вот тебе на!" – думаю, чувствуя, как мой древний черт как-то испуганно затих.
– Хороший парень – он у нас по воскресеньям служит, – улыбалась послушница Наталья. Она приехала в Бирюлево давным-давно, по так называемому лимиту.
– Нас так же ненавидели здесь, как сейчас мигрантов, – вздыхает она. – Наши мальчики из деревень тоже иногда хулиганили... С другой стороны, у меня в подъезде убирается таджичка, и мне стыдно перед ней. Жильцы такое вытворяют в подъезде, а она каждый день безропотно его моет... Я живу в коммунальной квартире, у соседки муж – азербайджанец, прекрасный человек. Не в национальности дело...
– А в человеке, – киваю. Все-таки нашел первого толерантного человека в Бирюлеве. Больше я таких здесь не видел.
"Тут что-то страшное"
Иду, с презрением наблюдая, как мозг раскладывает по полочкам: черных туда, белых сюда...
Навстречу сестра по несчастью:
– Можно вам задать несколько вопросов?
Мы почти коллеги. Ученый социолог (просила не называть имени) тоже пытается понять бирюлевцев. Сравниваем результаты – полтора десятка опрошенных у нее, десяток – у меня. И все (кроме послушницы Натальи) во всем винят мигрантов.
– Удивительно, они (если не задавать наводящих вопросов) не критикуют власти, – говорит социолог. – Видимо, при определенном уровне миграции у людей исчезают моральные границы – они не делят "пришельцев" на нации, на плохих и хороших, на преступников и добропорядочных. Люди кричали: "Они должны уехать, и все!" – Вывод?
– Не знаю, – задумчиво покачала головой социолог. – Тут что-то страшное...
– Точно, – соглашаюсь, вглядываясь в тревожные бирюлевские сумерки. Чем не шутит черт...
Источник: Комсомольская правда
