Антиутопию Арона Шемайера "Машо и медведи", написанную в жанре либерпанка мы читали вслух всей редакцией. Кто-то хохотал до упаду, кто-то печально отворачивался к окну. Рассказ войдет в сборник писателей-фантастов, который вы увидите в начале 2014 года. Однако, мы уговорили автора – и с его любезного разрешения предлагаем сегодня вниманию читателя небольшой фрагмент из "Машо и медведи".
Споры о том, когда появился на свет либерпанк, бесконечны. Может быть, одновременно с киберпанком, погрузившим читателя и зрителя в мир технокультов и кибермутаций ("Матрица" братьев Вачовски тоже отсюда)? А может, этот вид антиутопии был открыт Рэем Брэдбери в романе "451 градус по Фаренгейту" (1953 г.). Там представлен мир светлого либерального будущего, где ради общественного спокойствия сжигают книги, а заодно и их владельцев... Или открытие жанра случилось еще в знаменитом "О, дивный новый мир!" Олдоса Хаксли (1932 г.)?
Окончательный ответ невозможен и вряд ли нужен. Куда интереснее следить за тем, что происходит в этой нише современной фантастики сегодня.
Рассказ Арона Шемайера "Машо и медведи" – один из наиболее интересных в указанном жанре. Название подсказывает, что вещь написана на русском материале. И отчасти посвящена гендерной идее, доведенной до логического конца, до состояния "интертекстиуальности" – изменчивой половой идентичности.
Но мотивный репертуар рассказа намного шире. Перед нами мир после Сексуально-Демократической революции. В нем царит организация Amnesty, выступающая в роли мирового жандарма. Кругом синтетический фастфуд, химические стимуляторы, мультинет, вживленный в глазную роговицу, изобилие социобиологических видов и полный триумф политкорректности. Особый колорит рассказу сообщает медведь как пропагандистский образ "русского фашизма" и знаковые для русской блогосферы обращения вроде "противный-креативный". Все эти детали необходимы, ведь в центре сюжета – война между трансгуманистической Московской Конфедерацией и традиционной Свободной Россией...
Этот рассказ, появись он на свет раньше, прекрасно вписался бы в сборник "Беспощадная толерантность" (составители Силантьев Р.А., Чекмаев С.В.). Там, если вспомнить, был явлен многосторонний образ мира, в котором победила толерантность в ее самой фундаменталистской версии – когда борьба за "права человека" ведется только если этот человек принадлежит к каким-либо меньшинствам и вместо терпения и прощения подразумевает индифферентность к злу. Тогда один из составителей задавался вопросом: "Может ли беспощадная толерантность уничтожить конкретную страну? В теории – может. Та же ювенальная юстиция в своих "продвинутых" формах способна превратить воспитание ребенка в тяжелое испытание с непредсказуемым исходом и полностью разрушить институт традиционной семьи. На практике же вымирающее коренное население будет быстро замещено совсем нетолерантными мигрантами, которые демократическим путем придут к власти и немедленно отменят всю демократию с толерантностью". "Машо и медведи" – еще одна попытка ответить на этот вопрос.
Но есть и другая проблема, внутрилитературная. Популярность либерпанка позволяет сделать выводы о судьбе жанра антиутопии в целом. По-видимому, антиутопия оруэлловского типа имела ограниченный срок жизни, который завершился вскоре после краха коммунизма. Зато антиутопиям в духе Олдоса Хаксли достался куда более длинный век, здесь потолок не достигнут, и либерпанк – логичное продолжение традиции. Статус "литературы сопротивления", которым наградили либерпанк – заслуга не только его авторов. Реальность либерального общества не перестает удивлять нас картинами расчеловечивания homo sapiens и дает богатый материал для обработки. Спроецировав весь этот материал на далекое (и не очень) будущее, создатели либерпанка получают порой яркие, парадоксальные и на редкость правдоподобные сюжеты.
Мир "Машо и медведи" принадлежит к числу самых интересных российских явлений такого рода – наряду с "Тупиком гуманизма" Арсения Миронова, "Убить миротворца" Дмитрия Володихина, "Желтой линией" Михаила Тырина и рассказом "Маленькая жизнь Стюарта Кельвина Забужко" Михаила Харитонова, появившихся в последние годы.
АЩ
Машо и медведи
(фрагмент)
...По стенам зала уже расселись клерки и рекламщики примерно одинакового унисексного вида, и Машо примостилось среди них. Постепенно вокруг стола начали размещаться члены совета директоров: огромный рыхлый тип с бородой в дамской шляпке с широкими полями, пара подростков в париках – один в желтом, другой в зеленом, затем младенец, которого внес чернокожий здоровяк, болонка, пенсионер с палочкой, военная в пилотке. Привели обезьяну, которая постоянно пыталась ухватить лапой кого-нибудь из окружающих. Вбежало и уселось на край стола differently abled существо, сразу замурлыкавшее себе под нос: "Пи-пи-пи, пи-пи-пи". Наконец, внесли и торжественно усадили справа от главного места жирную крысу. Гендерно-эйджево-видовой баланс у руководящего органа "Моцарта&Робеспьеро" был практически идеальным. Правда, в прошлом году конторе пришлось судиться из-за того, что она исключила из совета одного differently abled, который все время мочился на заседаниях, но интеграция десятка существ разных видов почти полностью восстановила репутацию компании.
Минут десять третьего в зал вошло Робеспьеро Эврика. Долгих предисловий наиболее раскрученное креативное существо московского рекламного мира не любило.
– Хрю, голубчики, – одарило оно собравшихся масляной улыбкой. – Как это по-старенькому? Добрый денек? Ну так никакой он и не добрый, денек наш нынешний. Жопа кругом. Жопочка и срака. Вот так вот, ненаглядненькие. Итак, чтобы вы знали – мне ни от кого ничегошеньки не надо. Контрактиков вообще не будет на ближайшие... Полгода? Год? Вечность? Хотите кушать – веселите мозги, мыслишки вырабатывайте. Я и так от вас смоюсь скоренько, на хлебушек копеечку как-нибудь повымучиваю. Даже на хлебушек с икорочкой, причем даже натуральненькой Но я было бы полной свинюшкой и сучкой, если бы не дало вам умишком пораскидывать. Молчу. Думайте, думайте, мыслите, существа вы мои креативненькие!
– А 7D-стафф про делическую химозу? – спросил от имени младенца чернокожий здоровяк. – Только же заключили контракт, на пять лет же вроде?
– Тааак... Ты не поняло, милое. – растянуло улыбку Робеспьеро. – Контрактик есть. Только пойнтики тю-тю. Никто нынче не гарантирует оплату, никтошеньки. Товар никому не нужен вообще, кроме того, что сейчас с полок сметают. А вот его-то рекламировать вроде бы и незачем.
Пенсионер, с самого начала тянувший руку, обвешанную девайсами, начал говорить практически параллельно с Робеспьеро.
– Господа, сколько уже было этих кризисов? – плавным тенором замурлыкал он. – Нет заказов – значит, нет. Заморожены – значит, заморожены. Мы что, растратили все резервные средства? У нас что, вообще ничего нет за душой? Переждем месяц, ну два, и все вернется на свое место. Люди что-то покупают, кто-то это что-то производит, кому-то это что-то надо впаривать... Мы что, апокалипсиса ждем?
– Ах, голубчик, – скривился в полуулыбке председатель, – вот я вам сейчас отвечу "да", а вы в Global Amnesty отдолбитесь. Или мне первому придется,
насчет ваших прогнозиков. В общем, кого-то из нас за религиозный фанатизм аннигилируют, а оно вам так уж надо? Хотя... Amnesty – не Amnesty, скоро может быть уже все равно. Вы думаете, я вот тут похихикать вас собрало? Я же вам говорю: жопочка. Панику на улицах видели? Толпы в маркетах видели? И я видело. Только я еще слышало кое-что кое-где – сами знаете где. Жопочка-то в чем? Пойнты могут вообще ничем стать, совсем ничем. Америкашечки могут взять вот и сказать: я – не я, лошадка не моя, не знаю никаких пойнтов, не даем за них ничего. И приветики, голубчики! То, что кушать-греться-освещаться надо, вам понятненько. Ладно, проживем как-нибудь. А вот что с легионерчиками делать? С суррогатными мамочками? С прислугой там, с логистиками? Говнецом же зарастем! А главное – пока без суррогаток вымрем, нас быдло здесь перережет всех до единого! Медведи, между прочим, как вы знаете, в ста километрах на новых букашах стоят, с ракетками и прочей мили-фигней. А с юга муслики, веселенькие наши, с остренькими кинжальчиками.
– Уважаемое Робеспьеро, уважаемые сосущества, – пробасил бородач в шляпке. – Как существо старомодное, как женщина и мать, я решительно не понимаю вашей креативной паники. Да, наша конфедерация – в кольце врагов. Да, мы переживаем временные экономические трудности. Но есть же ценности, которые мы никогда не должны предавать. Одна из них – забота о детях, об их воспитании. О том, чтобы никто и никогда не посмел вернуть в их души и сердца гендерные стереотипы. Вы понимаете, о чем я – о роликах программ секспросвета. Как бы ни было трудно, они должны выходить и будут выходить! И здесь мы являемся стратегическим партнером правительства Конфедерации. Напоминаю: у нас до конца года должны быть сделаны ролики для инкубаторов младенцев о радостях межвидовых контактов, о пользе мастурбации, о превращении так называемого мальчика в так называемую девочку и наоборот. И ролики, сопровождающие стимуляцию эрогенных зон у детей до 5 лет. И ролики для подростков против асексуальности. И ролики против табу. Мы не будем самими собой, мы потеряем наши традиции, если мы все это не изготовим. И государство предаст Великую Сексуал-Демократическую Революцию, предаст свой народ, если откажется от заказов. Или затянет расчеты.
– Милая Васисуалия, – с кислой улыбкой медленно, но твердо ответил босс "Моцарта&Робеспьеро", – я полностью, не меньше вас, привержен ценностям Великой Сексуал-Демократической Революции. Так же как и ценностям равноправия видов, возрастов и гендеров. И еще раз подтверждаю, что ваше участие в нашей работе чрезвычайно важно. Но я прошу вас не забывать, что на дворе 2043 год. Сексуал-демократические государства действительно находятся в кольце врагов. А некоторые из них взрываются изнутри бунтами муслов и быдла. Да, научное, техническое и финансовое преимущество на нашей стороне. Но последнее уже под вопросом. И... И хватит уже, миленькая, разводить официозик на пустом месте! Жопочка, жопочка, я же вам говорю! Никаких гарантий этих заказиков у нас нетушки. Более того, думайте обо мне что хотите, долбите на меня в Amnesty, но я вам вот что скажу: ничегошеньки бюджет в обозримом будущем проплачивать не будет! Кроме... Кроме войнушки.
В зале возникло затишье, лишь изредка прерываемое песенкой ментального инвалида: "Пи-пи-пи, пи-пи-пи"! Прошло секунд тридцать, прежде чем с кресла во втором левом ряду, из-за седалища крысы поднялась тщедушная фигурка в мятой майке.
– Я Осе Ой, креативный презентер члена совета директоров господо Ратхаус Рато. – Мой поручитель, изложивший мне свои мысли на языке вида ratus norvegicus, уполномочил меня предложить правительству программу создания роликов о наших врагах. Робеспьеро, сосущества! Если пойнты, или что там будет вместо них, начнут тратить только на войну, то у нас лишь одна дорога: надо воевать. Воевать на фронте создания роликов. Робеспьеро, на самом деле тут уже и обсуждать-то нечего. Звони в правительство, пока никто раньше нас ничего не накреативил. Остальное потом додумаем.
– Потом, потом... – задумчиво пробормотал босс. – Потом поздно будет. Я, собственно, собрал вас, креативненькие вы мои, чтобы именно это и обсудить. Да, ролики к войнушке – похоже, последнее, что нам осталось. И что вот клеить будем? Какие мыслишки?
Зал сразу оживился.
– Надо раскопать военную пропаганду прошлых десятилетий, – заговорил, обильно жестикулируя, чернокожий гигант, представлявший младенца. – Пусть даже это все Сталин делал, или Гитлер там. Технологии нейтральны. Они нам подойдут.
– Я не хочу ничего, что исходило бы от Гитлера и Сталина, – крикнула дама с бородой. – Вообще никакого милитаризма не хочу.
Так, вот шанс, подумало Машо. Надо срочно что-то креативить.
– Врагов надо изобразить теми, кем они есть. Медведями! – выпалил пенсионер.
– Да, точно, зверьми, – добавил подросток в зеленом парике.
Машо включило в очках режим "на входе – все желтое". Желтый парик на желтой роже шел юному идиоту гораздо лучше. И клип "Лесбитапочек" в правом верхнем углу очкового экрана стал гораздо симпатичнее.
– Неплохая мысль, – отреагировало Осе на слова подростка. – Вот едут они на своих мили-букашах, приближаются, и видно морды звериные. Медвежьи. А если муслы – то свинские хари, они свиней очень не любят, почти как евреи, что странно, но кто их разберет, этих фанатиков, зачем они под евреев канают, завидно им, наверное...
– Осе, ты таки уже совсем высказалось? – мягко влилось в поток дискуссии Робеспьеро. – Ты что городишь, голубчик? Свиньи – это вид биологический, мы не можем его оскорблять, сразу под Amnesty попадем. С медведями получше. Само Таше как-то назвало быдлюков медведями, то есть это уже вроде и не вид, а ругательство такое. Или даже справедливая оценка врага. Ташо – это, считай, закон. Но и все-таки. Кто здесь видел медведя последние года три? Когда Ташо сказало, что медведи – враги, то есть что враги – медведи, одноименных существ не то что из зоопарка убрали: в любых роликах перестали показывать. Есть они, нет, не понимает никтошеньки. Ты еще чертей изобрази или Бабку Ешку какую.
– Да, медведи – туфта. – медленно, с романтически-мечтательным выражением лица, отреагировало существо в головном уборе из белых перьев, представлявшее болонку. – Может, изобразить гадкие, слюнявые, кровавые исчадия – и с пустотой вместо лица. Типа быдло, без мыслей, без чувств...
Тупик, подумало Машо. Что ж отлично: самое время включиться. И даже снять очки. Пусть видят мои пафосные, убежденные глаза.
Поднявшись из третьего ряда, протиснувшись между креслами во второй, кинув очки в сумку и подождав почти целую минуту, чтобы привыкнуть к внешнему свету, Машо закричало:
– Стоп! Стоп, товарищи креативщики! Вы что, не поняли? Война! Воойнааааа! С быдлом, с гадами! И если Ташо сказало, что это медведи, значит, медведи! Дикие, агрессивные! Звери, звери, звери! Быдло! Фанатики средневековые! Гомофобы! Фошысты! Они должны выглядеть так, чтобы их хотелось порвать на части немедленно! В общем, предлагаю план.
– Машо, подождите, – пробасила бородатая дама. – Если мы будем вести такую пропаганду, мы будем ничем не лучше их самих. Нельзя проявлять агрессию. Мы же все-таки передовая часть человечества. Мы боролись за то, чтобы никакого милитаризма вообще нигде не было. А тут – звери, враги...
– А мой поручитель считает, что все правильно, – перебил бородача Осе Ой, крутя пальцами крысиный хвост. – Да, враги. Да, звери. И относиться к ним надо как к врагам и зверям. А пацифистов надо отправить прямо к ним туда, причем без оружия.
– Молодое существо, что вы себе позволяете! – взвился бородач в шляпке. – Среди нас не место тем, кто пропагандирует войну! Я буду жаловаться в Amnesty! Вся наша цивилизация – вершина развития человечества – основана на ненасилии и миролюбии! Даже церковь, пока ее у нас на самоликвидировали, признала правоту пацифизма! А мы сейчас, в середине ХХI века, слышим речи, достойные Гитлера!
– Таак, таак, голубушка, – с самодовольной улыбкой затянуло Осе, – и на кого вы собираетесь жаловаться?
– На вас, циничного наглеца, – с вызовом пробасил бородач. – Именно на вас. И не отвертитесь.
– Э нет, милая вы моя. – Улыбка Осе стала еще шире и безмятежней. – То, что я сейчас озвучил, является позицией моего поручителя. И попытка угрожать ему жалобами – это очень серьезно. Это спишизм, дорогие сосущества. На пожизненное тянет.
Осе оглядело зал победным взором.
– Я не слышала, чтобы поручитель вам что-то говорил за последние полчаса, – сдавленно парировала дама.
– А я слышало подробнейшие указания, изложенные на языке ratus norvegicus. – спокойно произнесло Осе. Совершенно ясные указания. Вы их ведь все, наверное, слышали, но не смогли, в отличие от меня, перевести?
– Да, да! – немедленно включилось в игру Машо. – Я слышала, как... уважаемый член совета директоров издавал прекрасные звуки. Вот, "пи-пи-пи"...
– Пи-пи-пи! Пи-пи-пи-пи-пи-пи! – радостно заверещало в полный голос differently abled существо.
– Что это все такое! – привстав, начал возмущенно дребезжать пенсионер. – Мы не можем принимать решения в таких условиях!
– Конечно, не можем, – взяло наконец слово Робеспьеро. Вы можете потом что угодно говорить, но давайте выслушаем Машо. Машенько, ну давай кратенько...
– Сосущества! – нервно, но уже с гораздо большим оптимизмом после явной поддержки босса, продолжило Машо. – Мы, конечно, пацифисты. Но, если нам нечем будет платить легионерам, то придется либо воевать самим, либо оказаться в медвежьих лапах. Вот так! И, что бы вы ни говорили, нужна ненависть. Ненависть! И чувство опасности! Реальной опасности! Реальной войны! За наши идеалы! За Великую Сексуал-Демократическую Революцию! И тот, кто не готов ее отстаивать... Кто прячется в кусты...
– Машенько, ну не надо опять конфликтиков, – с улыбкой прервало выступавшего Робеспьеро. – А то сейчас мы все надолбим друг на друга в Amnesty и так и разойдемся, ничегошеньки не накреативив. Что ты хочешь про медведиков снять такое?
– Ну, это, я еще не придумало. – Машо и правда пыталось склеить план по ходу разговора, одновременно оценивая настроения членов совета. – Надо, наверное, показать живого медведя. Как он разевает пасть. Как размахивает когтистыми лапами. Как рвет на куски куклу. Или... Или даже... Живое существо. Не понарошку. По-настоящему.
– Что оно городит! – Васисуалия буквально подскочила с места. – Принести в жертву существо ради ролика! Да это не на пожизненное тянет, а на принудительную эвтаназию! И какое существо вы хотите умертвить? Кошку? Собаку? Крысу? Одного из беззащитных наших сограждан? Я немедленно долблю в Amnesty. Как вы понимаете, мои очки все записали.
– Стоп, стоп, – с улыбкой встряло в разговор Осе. – Я, кажется, знаю, кого мы отдадим на растерзание медведю. Другого медведя. Человекообразного.
Одного из наших врагов. Захватим – и вперед. Или возьмем из уже захваченных.
В зале возникла пауза. Чернокожий верзила привстал, потом снова присел, опять привстал и задумчиво, будто про себя, проговорил:
– А нам за это ничего не будет?
– Ничего. – ответило секунд через десять Робеспьеро. – Начиная с завтрашнего дня асболютно ничего. Ничегошеньки.
– Как-то все-таки... Речь о военнопленном, – неуверенно проговорила офицерша в пилотке.
– А кто это такое – военнопленное? – удивленно спросил подросток в желтом парике.
– Было когда-то такое понятие, – уныло ответил пенсионер, – но теперь его нет, мы же войн не ведем...
– Так завтра война или не война? – обращаясь к председателю, пробасила дама с бородой.
– И война, и не война, – ответил Робеспьеро. – Но законы войн ХХ века на нее точно не распространяются. Я же говорю: ничегошеньки нам не будет. Какие предложения?
Осе дернул за хвост крысу, она громко запищала. Differently abled тут же откликнулся еще более истошным писком.
– У меня предложений нет, – прервал паузу чернокожий здоровяк, – но мой поручитель – за предложение Машо с дополнениями Осе.
– Другие мнения будут? – встрепенулся Робеспьеро. – Обойдемся без голосования?
Подождав секунд пятнадцать, глава рекламной конторы подытожил совещание:
– Ну что ж, завоз медведика за мной. Насчет пленного спрошу у ребяток из правительства. Сценарий и съемочки – за Машо и Осе, если они не против...
