Испытание затишьем

О своеобразном характере нашего времени, о пути и смысле России, о том, приходим мы в храм за духовной услугой или чтобы служить Христу и Церкви, и о том, что русскому человеку обязательно нужна сверхцель, мы говорим с главным редактором научно-богословского портала "Богослов.ru" кандидатом богословия протоиереем Павлом ВЕЛИКАНОВЫМ последнее время все чаще звучат формулы: мы – народ православный, Россия – страна православная. Но не совсем понятно, какой смысл в них вкладывается. Существует ли на самом деле какой-то особый русский православный путь или это иллюзия? И как нам сегодня к этому относиться? Изобретать что-то новое или искать какие-то богословские обоснования своего единства?

– Мне кажется, невозможно механически найти смысл чего бы то ни было. Даже прочитав очень умную книгу, человек не поймет смысл своей жизни, до тех пор пока не родит его своей жизнью. Точно так же и народ. Можно до бесконечности говорить с ностальгией о Святой Руси, о великой православной империи, но, если смотреть с точки зрения вечности, все это будет очень коряво. Для каждого времени, для каждого момента жизни есть свои уникальные условия, которые даются Богом. И все кризисы, все вызовы призваны вывести понимание человеком и обществом своего места в жизни на какой-то новый уровень. Поэтому стремление влюбленным взором обратиться к прошлому – это всегда регресс, движение к тому, что уже отработано и возвращаться к чему будет безумием, каким бы привлекательным оно ни было.

Мы сейчас стоим перед новой реальностью, новой комбинацией смыслов, в которой каждый должен понять свое место – и Русская православная церковь, и государство, и разные общественные институты. Каким будет взаимодействие всех этих структур, какое место для себя они изберут, пока мы не можем ответить, потому что находимся в самом начале этого процесса, где есть не только движение со стороны человека, но и еще какое-то очевидное Божественное действие. И мы никогда не можем предположить, каким будет следующий ход Господа Бога. Он может оказаться совершенно необычным, даже жестким, болезненным, но направленным на то, чтобы помочь нам выйти из кризисной ситуации с наибольшим результатом и с наименьшими потерями.

– Но для этого, по-видимому, требуется все-таки и какое-то движение снизу?

– Без всякого сомнения. И для меня очень важным показателем того, что это движение в последние годы растет, является тематика богословских дискуссий. Это уже не какие-то формальные вопросы, касающиеся обрядовой стороны жизни или личных духовных запросов, а то, что бьет в самую сердцевину христианства: место евхаристии в жизни Церкви, прихода, общины и конкретного человека и проблема духовного авангарда Церкви – монастырей и монашества.

Это очень яркий показатель того, что церковное и околоцерковное сознание сегодня выросло до способности к определенной богословской и философской рефлексии, от результатов которой будет зависеть все остальное. Когда человек приходит в Церковь, чтобы удовлетворить свой индивидуальный духовный запрос, и до всего остального ему нет никакого дела – это одна ситуация. И совершенно другая, когда он понимает, что своим приходом он делает церковь Церковью.

Из этого происходят совершенно иные последствия. Можно до бесконечности говорить о значении социальной и миссионерской работы, об открытости Церкви для диалога, для внешних контактов и так далее, но все это будет скорее видимость, чем что-то живое и действенное, пока не произойдет это изменение отношения конкретного человека к своему месту в Церкви. А это процесс абсолютно неформализуемый. Им невозможно управлять при помощи административных рычагов. Это то, что дозревает в народе само по себе. И какие формы оно в конце концов примет и когда это произойдет, знает один Господь Бог.

Но само направление, сам вектор говорит о том, что мы подходим к какому-то очень важному рубежу в жизни нашего отечества, связанному прежде всего не с экономическими и политическими вопросами, а с самоидентификацией.

Кто мы? Почему мы имеем право быть теми, кем хотим быть? Что нас связывает? К чему мы хотим стремиться? Пока мы не найдем и внутри себя четко не проговорим ответы на эти вопросы, мы будем шарахаться из стороны в сторону и тратить огромное количество ресурсов – материальных, духовных и душевных, – не получая никакого полезного результата.

Это сейчас самое главное, самое важное: кто мы? что мы? какое место занимаем в промысле Божием в отношении всего мира? Конечно, у каждого народа есть свое место, определенное призвание. И если мы еще можем предположить, каково оно у других народов, то в отношении самих себя это понять всегда гораздо сложнее.

– А как получилось, что мы вообще встали перед вопросом самоидентификации, причем в такой, скажем так, предельной его постановке?

– Мне кажется, проблема наша не в том, что вообще отсутствуют смыслы как таковые, а в том, что все они не выстраиваются в некий сверхсмысл. Есть небольшие, частные истины, очевидные для большинства людей, ну, например, что в сострадании есть какой-то смысл. Но проблема в том, что дальше это не увязывается с каким-то еще более высоким смыслом. Это для верующего человека все более или менее понятно: в своем сострадании я подражаю Христу, становлюсь соболезнователем, сопереживателем чужой боли и через это сам становлюсь другим, обретаю принципиально новое качество собственной жизни. Но для человека, чуждого христианской, церковной традиции, все это не более чем вариант альтруизма – благородного, но не более того.

А если, например, супруг – хронический алкоголик? Почему нужно это терпеть? Не проще ли послать его куда подальше и устраивать свою жизнь как мне хочется? И, не видя смысла в своем страдании, человек переступает эту границу, он меняет свою жизнь, а в итоге вдруг понимает, что от меньшей проблемы пришел к большей, только совсем в другой плоскости, другого качества. Чем больше бежишь от креста – тем он будет тяжелее.

Поэтому, мне кажется, здесь идет речь не столько о каком-то современном глобальном обессмысливании жизни, сколько о том, что вот этот сверхсмысл оказался потерян. И потерян, очевидно, задолго до всех революций и всей круговерти двадцатого века.

Но мы не сможем ответить на вопрос, когда все это началось, если не будем понимать, зачем нам нужен ответ. Я скажу сейчас не совсем, наверное, традиционную вещь. Но, возможно, православное христианство в России еще не достигло того максимума смыслового раскрытия, которое хотел бы видеть в России Господь. То есть, несмотря на нашу тысячелетнюю историю, на множество святых, на тот огромный духовный и культурный резонанс, который имело наше государство на протяжении всей своей истории, главной цели и полноты раскрытия смысла христианства мы пока не достигли.

– Есть гипотеза, что в России всегда жить было трудно и наше отношение к страданию связано просто с агрессивными условиями выживания поколений. Но параллельно возникали все эти легенды про грады Китежи и озера Светлояры. И в конце восьмидесятых – начале девяностых люди во множестве прибежали в Церковь просто от отчаяния, как раньше спасались от татар в монастырях. Они ждали немедленного чуда и в этих ожиданиях обманулись, возник феномен выгорания: многие впали в состояние растерянности и транслируют эту растерянность вокруг себя – мол, мы искали ответа в православии и не нашли. И теперь люди ищут ответы на свои смысловые вопросы уже где-то в других местах.

– Это классический потребительский подход к смыслообразованию – иллюзия, что мы можем куда-то прийти и нам на блюдечке с голубой каемочкой дадут некий волшебный плод, проглотив который мы решим все свои душевные, духовные и даже материальные проблемы. А на деле это оказывается совсем не плод, а какой-то маленький... монстрик, с которым надо сражаться до потери пульса. Но только в сражении с ним ты и обретаешь то, за чем пришел.

Есть две принципиально разные позиции человека, переступающего порог храма: подход индивидуального потребителя и подход человека, который сам хочет послужить и стать частью чего-то большего, чем он сам. И до тех пор, пока общее сознание людей церковных и околоцерковных не придет к пониманию себя как некой единой общности во Христе, никакой сверхсмысл в принципе не может быть найден. Потому что только тогда, когда верующие христиане начинают понимать, что у Бога в этом мире нет никаких других агентов влияния, проводников, представителей Его воли, кроме тех верующих, которые ходят в храм, исповедуются, причащаются Его Тела и Крови, можно говорить об обретении ими какого-то высшего смысла. А до этого, даже если этот смысл на них откуда-то сверху свалится, он будет естественным образом отторгнут.

– Но, может быть, люди просто уже не способны обращать к Богу и к себе те вопросы, о которых вы говорите? Они идут в храм именно с потребительскими целями: решить какие-то проблемы материальной, семейной жизни. Они не способны осознавать себя некой значимой общностью. Откуда надежда, что они не то что смогут обрести этот смысл, но вообще ищут его?

– У нас есть только одна закваска, которая может так переквасить, что мало никому не покажется, – это Христос. И совершенно неочевидно, что проводниками этой новой закваски будут богословы, мыслители, ученые и так далее. Все-таки любое правильное слово, любая истина, если она ложится на неподготовленную почву, не дает плода, – в евангельской притче о сеятеле прекрасно сказано, что с ней происходит. Поэтому здесь первичен не какой-то правильный интеллектуальный посыл, а состояние той самой почвы, которая при необходимости родит из себя органичные, естественные и желанные для нее импульсы, вокруг которых она и станет постепенно меняться. Эта почва – все мы. То есть все те, у кого есть этот запрос, кто испытывает острую потребность в ответе на него.

– То есть в поисках смысла нужно обращаться не к светским, а именно к религиозным источникам, потому что коренной смысл, если он утерян, в светской философии не обрести?

– Да. Потому что тут включается сильнейший тормоз, который ни в коем случае нельзя игнорировать. Насколько я помню, Паскаль говорил: если бы законы математики затрагивали область моего нравственного выбора, то не факт, что дважды два было бы четыре. Точно так же и здесь: это не область отвлеченных высоких размышлений, это область, которая требует от человека личного ответа, и это ответ вовсе не на предложение выпить чашечку чая. Вопрос, который адресует христианство человеку: готов ли ты идти за Христом? При этом ты не знаешь, какую цену за это заплатишь. Это очень жесткий вопрос. Но пока на него нет ответа, все остальное бессмысленно – это просто толчение воды в ступе.

– Сейчас, после всех потрясений двадцатого века, нам дан некий отдых. Но нам неймется, мы хотим историческую миссию. Так, может быть, ощущение некой исторической безбытийности, некой беспочвенности, бесцельности жизни является своеобразным испытанием и как таковое имеет для нас исторический смысл?

– Без всякого сомнения, так оно и есть. Если мы посмотрим на жизнь любого христианского подвижника, то увидим, что состояние богооставленности, острейшего духовного кризиса встречается практически всегда и везде. Причем эта Голгофа, этот крест неизбежен для человека и абсолютно необходим в жизни. Без него человек не может стать другим, не может вырваться за пределы себя самого, своей самодостаточности и хронического поиска выгоды для самого себя. Но именно в этом испытании затишьем, в состоянии мнимого покоя из нас всплывает все то, что зачастую играет ключевую роль в принятии нами решений.

Когда придет время испытаний, все это никуда не исчезнет, оно просто уйдет в глубину, под спуд. Поэтому уникальность нынешнего момента в том, что мы можем эти свои подсознательные установки и ценности описать, формализовать и сделать очевидными. Именно они и являются сегодня тормозом и препятствием в раскрытии Россией своего христианского призвания. Но зло не любит очевидности, оно скрывается под личиной добра. А когда оно открывает свою внутреннюю, глубинную сущность, оно теряет привлекательность. Вот и сейчас эти препоны, эти внутренние смысловые идеологические препятствия должны быть названы, должны обрести свое имя и место в общем процессе осознания русским народом своей сущности, своей идентичности.