Летопись рождения нации

Одно из проявлений исторического нашего беспамятства – полное отсутствие знакомства подавляющего большинства образованных читателей с русскими летописями. Между тем "Иоасафовская летопись", переизданная совсем недавно, по своему содержанию и идеологическому заряду, бесспорно, достойна изучения ее в России, начиная со школы. Она была составлена примерно в 1522 году в канцелярии московских митрополитов. Ее придирчивым редактором, а скорее всего инициатором и автором многих статей был митрополит Даниил Рязанец. Игумен Волоколамского монастыря, преемник преп. Иосифа Волоцкого, Даниил был выдающимся писателем, проповедником и переводчиком, утонченным стилистом.

Но митрополит Даниил предсказуемо стал жертвой "прогрессивной общественности" – его изображали как стяжателя, гонителя свободомыслящего Вассиана Патрикеева (прославившегося знаменитым русофобским афоризмом, что "все русские правила – это кривила"), как угодника перед государственной властью. Последнее умозаключают из того, что митрополит дал разрешение на второй брак Василия III и преследовал его противников, в частности Максима Грека. Между тем только это решение спасло Россию от тяжелейшего династического кризиса. В противном случае бездетность Василия III обрекла бы Россию на Смуту еще в середине XVI века: о взятии Казани, государственных реформах и прочих успехах можно было бы позабыть.

Одним из важнейших трудов митрополита Даниила и стала летопись, позднее получившая именование "Иоасафовской", которую по праву можно назвать "Историей возвышения русского государства". Эту книгу и следует воспринимать как историю, а не как механическую хронику несвязанных событий. Начинается она с Флорентийской унии между византийским христианством и папством: на страницах русской летописи появляется, таким образом, выдающийся борец за греческое православие – святитель Марк Эфесский, противодействующий предательству веры. Зато активным сторонником унии выступает другой грек – назначенный на Русь митрополит Исидор. Но все попытки ввести унию в Москве сталкиваются с твердым "нет" великого князя Василия Васильевича.

Этот мотив – Русь как борьба за веру – остается у митрополита Даниила центральным на протяжении всего повествования. Вот новгородцы, взбунтовавшись против московского князя во главе со знаменитой Марфой Борецкой, не только политически пытаются перекинуться к Литве, но и церковно – ставить своего архиепископа у проуниатского киевского митрополита. И борьба Москвы за подчинение Новгорода приобретает под пером историка смысл религиозной войны с "латыной".

Вот сопровождающий Софью Ветхословец папский легат пытается торжественно войти в Москву, неся перед собой латинский крест. Митрополит Филипп I реагирует на это обращенной к Ивану III угрозой: "Он во врата граду, а яз, богомолец твой, другими враты из града". Изречение, которое, будь мы внимательней к своей истории, могло бы попасть в список крылатых – как "Париж стоит мессы", только наоборот.

"Иоасафовская летопись" – это рассказ об объединении под рукой московских государей всех русских земель, причем особое внимание уделяется покорению Новгорода, о преодолении степной опасности – первых походах на Казань, стоянии на Угре, переходе от дружбы к вражде с Крымским ханством. Много места уделяется внутренней политике (не исключая и дворцовых интриг), посольствам и первым культурным контактам с Западной Европой, в частности – работе итальянских мастеров над московскими соборами и Кремлем, возведение которого описывается башня за башней.

Мы видим, как через смуты времен правления Василия Темного (повесть о его жестоком ослеплении – одно из самых эмоциональных мест летописи) Россия переходит к утверждению величия государей Всея Руси при его отпрыске. И вот уже мятежный Новгород слышит от Ивана III сначала угрозу: "Мы же положив упование на Господа Бога и на прародителей наших великих князей Русских пошли есмя на вас за неисправление ваше", а затем изрекается и приговор независимости боярской республики: "Как есмы на Москве, так хотим быти на отчине своей в Великом Новгороде".

Часто можно встретить противопоставление: мол, "феодально-холопская азиатская Москва" захватила "буржуазный свободолюбивый европейский" Новгород. Нет ничего более далекого от историчности, чем этот предрассудок. Новгород если и был "вольным", то отнюдь не в смысле уважения к правам личности. Судебная власть Ивана III над Новгородом началась с расправы над боярами, которые занимались уличным бандитизмом и "наездами" на соседей.

А с другой стороны – Москва была городом, чьи жители исполнены духом древних греческих полисов, где в конечном счете именно народ говорил решающее слово. Роковой 1445 год. Под Суздалем в битве с казанскими татарами попадает в плен великий князь Василий Васильевич. Через неделю – страшный пожар Москвы. Казалось бы, Русская земля гибнет: из столицы уезжают княгиня, знатные бояре, затем купцы и богатые горожане. И тогда судьбу города берет в свои руки простонародье: "Гражане в великой тузе и волнении бяху, могущеи бо бежати оставши град, бежати хотяху, чернь же, совокупившеся, нача врата граднаа прежде делати, а хотящих из града бежати начаша имати и бити и ковати, а тако уставися волнение, но вси обще начаша град крепити".

В истории Западной Европы найдется не так уж много примеров, когда народ столь организованно, сурово и эффективно брался за спасение родного города. В русских же летописях таких эпизодов подлинной самоорганизации немало. И они как бы предрекают будущую роль ополчений в преодолении Смутного времени.

Что же касается "Европы" и "Азии", то летопись повествует именно о том, как усилиями итальянских мастеров Москва впитывала в себя все лучшее и самое передовое. А вот Новгород оказался комично-архаичен в своем слепом подражательстве.

Невероятно поучителен эпизод 1456 года, когда московская рать во главе с выдающимися полководцами Федором Басенком и Иваном Стригой Оболенским наголову разгромила превосходящие силы новгородцев, закупивших тяжелые европейские доспехи и решивших поиграть в "рыцарей". "Вои же великого князя видевше крепкиа доспехи на новгородцех и начаша стрелами бити по конех их. Кони же их, яко возбеснеша, и начаша метатися под ними и с себе збивати их. Они же, не знающе того боа, яко омертвеша и руки им ослабеша, копиа же имяху долга и не можаху поднимати их тако, яко же есть обычаи ратным, но на землю испускающе их, а конем бьющимся под ними, и тако валяхуся под кони свои, не могуще съдержати их. И сбыстся реченное пророческое слово над нами глаголюще: "Ложь конь во спасение, въ множестве силы своеа не спасется".

Доспехи-то новгородцы закупили, но драться в сомкнутом строю тяжелыми копьями не научились, более того, не умели толком и держать их, не позаботились также о защите коней. А потому были попросту постреляны меньшим числом московских "ватников". Однако тому, что действительно было актуально, Москва охотно и быстро училась. Аристотель Фиораванти был для Ивана III прежде всего не гламурным архитектором, но пушечным мастером и военным инженером.

Заканчивается этот увлекательный рассказ в каком-то смысле высшей точкой успехов Русского государства в первый период его становления – воссоединением Смоленска в ходе войны с Литвой. Событием, пятисотлетие которого мы как-то не заметили, хотя наши недоброжелатели среди украинских путчистов и белорусских (сами они себя воображают "литвинами") националистов громко праздновали незначительный успех Литвы под Оршей, который Смоленска ей все ж таки не возвратил. Именно войне за Смоленск посвящены заключительные страницы "Иоасафовской летописи", и это невольно делает ее юбилейным изданием. Прекрасным напоминанием каждому вдумчивому русскому читателю, что у нас была великая эпоха. И будет, думаю, еще не раз.