Дмитрий Анатольевич Жуков – значительная, знаменательная и загадочная фигура отечественной культуры ХХ века, настоящего, а не календарного. Он – доброволец Великой Отечественной войны и беспартийный офицер Генерального штаба, выполнявший секретные задания за рубежами страны. Он – разработчик логических схем для компьютерного перевода с иностранных языков и литературовед, жёстко споривший со структуралистами. Он – полиглот, человек европейского образования, перешагнувший племенные барьеры, и соавтор антисионистского фильма "Тайное и явное", положенного на полку в 1970-е годы. Он – блестящий прозаик, работавший в самых разных жанрах – от художественной биографии до научной фантастики. Он – переводчик сотен произведений сербских, американских и английских писателей. Он – потомок старинного дворянского рода, историк русской революции, а точнее, контрреволюции, собеседник легендарного монархиста Шульгина. Он – хранитель русского культурного наследия, один из основателей Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, созданного в шестидесятые годы. Он – яркий публицист, просветитель, лидер "Русского клуба", задуманного как прообраз национальной партии, сподвижник Вадима Кожинова и Петра Палиевского. Он... неисчерпаем.
Когда в середине 1970-х, будучи выпускником литературного факультета и молодым поэтом, я прочитал выпущенную в ЖЗЛ его книгу об Алексее Константиновиче Толстом, то был поражён и озадачен.
Биография автора "Князя Серебряного" была написана так, точно в СССР не царила марксистско-ленинская идеология, а монархия официально признавалась, пусть и не лучшей, но вполне достойной формой правления. В книге Жукова не ощущалось тени революционно-демократической доминанты, неизбежной в работах по истории русской литературы XIX века. Да и сам язык писателя отличался от привычных текстов, словно бы автор перенёс в эпоху развитого социализма чистый слог русской классики, великодушно допустив избранные "советизмы", доказавшие свою полезность родной речи. Я не говорю уже об увлекательности и дивном умении оживлять на страницах давно умерших людей, представляя их читателю не в хрестоматийной патине, а дышащими, страдающими, ошибающимися, кающимися...
Потом в полковой библиотеке в журнале "Молодая гвардия" я прочёл повесть о любимом мной Козьме Пруткове и его весёлых создателях. Она открыла мне мир русских иронистов-интеллектуалов, нисколько не уступавших, а в социальном сарказме даже превосходивших своих знаменитых британских собратьев. Вообще смеховая культура всегда интересовала Дмитрия Анатольевича как литературоведа и переводчика, он сделал достоянием русских зрителей пьесы блестящего комедиографа Нушича и написал его биографию для ЖЗЛ.
Именно из сочинений Жукова миллионы советских читателей (а его книги выходили 100-тысячными тиражами) узнавали о драматических, прежде утаиваемых поворотах в судьбах русских титанов – Верещагина, Грибоедова, Скобелева, Поддубного... В его книгах и публикациях современники искали и находили живую историю, вытеснявшую постепенно схемы "красных профессоров" и "примат-доцентов" И конечно же, вершиной советского периода Жукова стал знаменитый "Огнепальный" – книга об Аввакуме. Многие впервые услыхали о мятежном протопопе, прикоснулись к реальной жизни допетровской Руси, трагедии раскола, ощутили густой язык русской старины, свычаи и обычаи того времени. Как Ермак отвоевал Сибирь, так писатель отвоевал у агитпроповской историографии настоящее прошлое, открыв его советскому читателю. Житие мятежного протопопа, повесть "Огнепальный" стали своего рода символами сопротивления деруссификации отечественной культуры и безродному конформизму.
Сказать, что в условиях советской цензуры выпускать в свет такие книги –дело непростое, – не сказать ничего. У писателя были серьёзные враги, тот же заведующий отделом пропаганды ЦК КПСС А. Яковлев – автор установочной статьи "Об антиисторизме", после которой в "Молодой гвардии" рассыпали набор "Огнепального", подготовленный для ЖЗЛ. К слову, Яковлев позже стал ближайшим сообщником Ельцина. Но в недрах советской власти было немало и тех, кто поддерживал Жукова, ведь книги-то и публикации пусть с трудом, но появлялись: "Владимир Иванович", "Корни", "На семи холмах", "Биография биографий", раздраконенная в тогдашней "ЛГ". Официозный обозреватель Сергей Чупринин корил автора за упоминание неких "влиятельных сил", провоцирующих наступление массовой культуры, стыдил за употребление в отношении советской литературы буржуазной терминологии, бранил за отступление от марксистско-ленинских принципов, хотя Жуков к ним и не приступал никогда... По-моему, одна из бед современной России в том, что при попытке обновления державы в 1991 году во власти восторжествовали "яковлевы", в "искусстве" – "чупринины", а единомышленники Дмитрия Жукова так и остались в оппозиции. Уродливые плоды этого глобального недоразумения – у всех перед глазами.
Впервые я увидел Дмитрия Анатольевича в конце 1970-х на каком-то литературном собрании в ЦДЛ. Среди гомонящей, суетной, по большей части неказистой и неопрятной литературной братии вдруг появился высокий, подтянутый, моложавый, хоть и немолодой человек с удивительно умным и благородным лицом. Казалось, он явился сюда из века Толстых, мыслителей и бретёров. А за какую-то провинность, явно сердечного свойства, ему повелели вместо блестящего кавалергардского мундира носить костюм хорошего английского сукна, сидевший на нём, доложу вам, великолепно.
– Кто это? – спросил я приятеля, сочинявшего под Бродского.
– Жуков, – холодно ответил тот.
– Который? – уточнил я, ибо Жуковых в ту пору только в Московской организации насчитывалось не менее пяти.
– Тот самый...
А вот близко мы познакомились в 1986 году во время Дней советской литературы на Дальнем Востоке. После торжественного и хлебосольного, точнее, икорно-крабового открытия писатели разъехались во все уголки огромного Приморского края. Мы с Дмитрием Анатольевичем, не сговариваясь, выбрали Сахалин и оказались там вдвоём. Неделю путешествовали по острову, выступая в домах культуры, библиотеках, воинских частях, на сейнерах... Я, в ту пору молодой самонадеянный прозаик, ошпаренный первой громкой славой после выхода в "Юности" "ЧП районного масштаба", с напускной скромностью ждал читательского ажиотажа вокруг моей "антикомсомольской" повести. Но в центре их внимания неизменно оказывался Жуков, книги которого там знали, любили все: учителя, инженеры, офицеры, моряки...
Поначалу Дмитрий Анатольевич отнёсся ко мне осторожно, видимо, проверяя, к какой литературной партии я принадлежу, но очень скоро понял: ни к какой – в силу молодости и неосведомлённости. Однако в ходе разговоров об истории страны и о месте русской культуры в "новой исторической общности" он почувствовал во мне единомышленника, пусть пока и несмышлённого. Со мной была вёрстка многострадальной повести "Сто дней до приказа", бомбы, которая спустя год взорвалась на страницах той же "Юности", и я дал её прочесть старшему товарищу, ожидая, разумеется, похвал за талант и отвагу. Но Жуков смотрел на современность глазами собеседника титанов русской и мировой культуры, паря над злободневностью "перестроечных" разоблачений. Тем не менее он отозвался о моей повести с мудрой снисходительностью:
– Недурно. Живо. Хотя нельзя видеть в армии лишь недостатки. На этом обжёгся Куприн, а потом сожалел. И вот что, Юра, не старайтесь быть оригинальным любой ценой. Оригинальность, повторенная дважды, умирает. Учитесь быть точным – в словах, в деталях, в мыслях... Точность не устаревает никогда. Кстати, а почему вы пишете "он втянул ремнём по спине"? Правильно – "вытянул".
– Это опечатка, – покраснел я.
Потом, после Сахалина, была ещё целая жизнь, перешагнувшая из одного тысячелетия в другое. Дмитрий Жуков, не стесняемый более цензурой, но и не оценённый по заслугам, представил читателям немало новых сочинений – о Шульгине, Савинкове-Ропшине... В одной из последних книг он вернулся к персидской теме, интересовавшей его всю жизнь и, очевидно, связанной со службой в Генштабе... А я, став в 2001 году главным редактором "ЛГ", первым делом пригласил к сотрудничеству именно Дмитрия Анатольевича, для которого "Литературка" в 1990-е была наглухо закрыта по общеизвестным причинам: гормональные либералы, встретив просвещённого русского патриота, впадают в агрессивную истерику. Дмитрий Жуков стал одним из первых лауреатов премии имени Антона Дельвига "За верность Слову и Отечеству".
Он умер в 2015 году, не дожив двух лет до девяноста. Когда я думаю об уходе этого замечательного писателя, историка, мыслителя, радетеля об отечественной культуре, мне приходят на ум строки высоко им ценимого Тютчева: "Его призвали всеблагие, как собеседника, на пир". Но книги, а значит, и часть души Дмитрия Анатольевича с нами. Навсегда.
Источник: Литературная газета
