"В нашей крови живет православие"

Игумен Иоасаф  (Перетятько), насельник  Свято-Троицкого Ионинского мужского монастыря г. Киева, в течение семи месяцев находившегося в зоне боевых действий в Ираке. В январе 2005 года отец Иоасаф принимал участие в работе XIII Международных Рождественских образовательных чтений в Москве и любезно согласился побеседовать с корреспондентом "Православие.Ru"

- Отец Иоасаф, расскажите, пожалуйста, о том, как Вы стали военным священником?

 - Честно скажу, никогда и не мог подумать, что все так произойдет. Это был просто Промысл Божий. Дело в том, что наш монастырь находится в городе Киеве, и владыка Львовский и Галицкий Августин, возглавляющий наш Синодальный отдел по работе с Вооруженными силами, знает наш монастырь, знаком с братией и плюс ко всему он знал меня лично. По его благословению во Львове был открыт филиал Православного Свято-Тихоновского института, и я стал одним из его выпускников. И вот понадобился  священник, который к тому же должен был быть молодым офицером запаса…

- То есть Вы из военных?

- Нет. Дело в том, что после срочной службы, которую я проходил в морских частях погранвойск в городе Балаклаве,  я поступил в Киевский международный университет гражданской авиации и закончил его по специальности инженер-механик. В этом учебном заведении была военная кафедра, и в результате я получил офицерское звание. Как офицер запаса, я был назначен владыкой на это послушание. Меня призвали в армию священником. В украинском миротворческим контингенте в Ираке я был одновременно и офицером, и священником.

- Сколько времени вам довелось служить в Ираке?

- Семь месяцев.

- Какое было первое впечатление? Вы не испугались, когда узнали, что поедете туда – в горячую точку?

 - Нет, без бравады какой-то можно сказать, что страшно не было. Во-первых,  все-таки веришь в Промысл Божий, думаешь и знаешь, что ничего страшного не может случиться. А во-вторых, я монах, а монаху какая разница? На год позже, на год раньше… Монах – это человек, который отрекся от семьи, от множества благ, от земного счастья, от каких-то родственных, социальных отношений. Если он уже порвал узы социальных и родственных отношений, то узы собственной жизни не имею для него такого значения. Но до Ирака это все были слова, и нужно было все-таки проверить эти слова и мысли в действии.

- Какие были самые первые впечатления? Как прошел первый день в Ираке?

 - Первое впечатление – жарко. Ужасно жарко. Тем более выход за территорию лагеря было обязательно в бронежилете, каске, и без этого ни в коем случае нельзя.

 - А как выстраивались отношения с солдатами?

 - Я сразу поставил отношения с солдатами как священника с паствой. Мне в этом отношении было проще – как офицер, я имел право на некоторые вещи. Например, в помощи мне отказать не могли. Сначала не было страшно, потому что было довольно тихо. Если вспомнить недолгую историю этой войны то можно сказать, что арабы (я с ними разговаривал) на самом деле были довольны, что сместили Саддама Хусейна. Сильного сопротивления не было, потому что арабы не хотели воевать. Другое дело, что когда появились уже особые лидеры – они должны появиться рано или поздно – такие, как Садр, то тут уже началась серьезная заварушка. Эти события выпали как раз на наш период службы в Ираке – где-то недели за две до Пасхи – начались активные серьезные боевые действия. Одна из операций – когда американские войска захватывали город Фалуджи. Нельзя сказать, что операции были крупномасштабные, они скорее были локальные, но то, что боевые действия были активные, это однозначно… Интересным было отношение мирных жителей к нам. Как бы там ни было, но нас они оценивали иначе, чем американские войска. Когда  арабы общались с нами, то испытывали больше удовольствия, чем общаясь с американцами. У них еще жива память о том могучем Советском Союзе, который им помогал, и они  относились к нам очень по-дружески. Большинство мирного населения были настроены в отношении нас именно так.

 - Но ведь приходилось и воевать с этими же арабами?

 - Знаете, я вам расскажу такой случай – я у одного из арабов, довольно образованного, спрашиваю: "Скажи мне, вы не считаете нас оккупантами?" На что мне этот араб ответил очень интересно: "Оккупантами? Вас? Нет. Потому что мы в свое время с этой землей сделали то же самое". Ведь арабы на эту землю пришли и завоевали ее много веков назад.

Этот араб патриот арабского, мусульманского образа жизни. Но в то же время, имея образование, он логичен в своих мыслях. И, естественно, к нам он питает не намного больше любви.

- Такое отношение, наверное, редкость в Ираке?

 - Как правило, все шейхи, главы целых семейных кланов, которых в одном городе от одного до нескольких, люди образованные. И, соответственно, отношение их к нам было относительно неплохое.

- Как я понял, Вам приходилось общаться больше с мирным населением, а не с иракскими военными или партизанами?

- Как раз и нет. Дело в том, что мы выполняли миротворческую миссию. Она заключалась в том, чтобы наладить новые общественные инфраструктуры, в том числе правопорядка. Получалось, что мы им помогали восстанавливать  и Вооруженные силы. Не только мы помогали, но вообще все коалиционные силы были нацелены на это. Проводился заново набор, и формировались новые Вооруженные силы Ирака. В них входят и полицейские управления, и формирования вооруженных отрядов национальной безопасности, если можно так выразиться. Поэтому довольно частые контакты с иракскими военными и полицейскими были.

- Как Вы считаете, какая самая страшная опасность для души солдата на войне?

- Самая главная опасность – это искать в этой войне религиозные мотивы. Этого делать нельзя. Владыка Августин правильно говорил в своем выступлении на Рождественских чтениях, что эта война – политическая. И попытка себя оправдать в этой войне – морально, или этически  – может привести к тому, что мы впадем в другую крайность – назовем эту войну религиозной, якобы христианской, направленной против мусульманского мира.

- Как происходило Ваше общение с солдатами? Что Вы делали конкретно как священник?

 - Как священник… Периодически  берешь какую-нибудь видеокассету  с духовным содержанием (наш синодальный отдел снабдил меня такими видеоматериалами), и идешь вместе с ребятами смотреть фильм. Кто хочет, идет, кто не хочет, не идет. Всегда человек пять, минимум, смотрят – кто приходит, кто уходит – это же служба, сами понимаете. Но после просмотра такого фильма всегда начинались разговоры на духовные темы. Люди как-то раскрепощались, появлялись какие-нибудь вопросы, и наша беседа затягивалась на очень долгое время.  

- А тяжело солдатам переступить какие-то границы, комлексы в отношении веры и разговоров о ней?

 - Абсолютно нет. Ведь наш человек (в данном случае я буду говорить славянин) – серб, болгарин, белорус, украинец, русский – ведь у всех нас внутри, прямо внутри, в крови живет Православие. И поэтому наш человек довольно легко адаптируется к религиозной ситуации. Настолько легко, что для них буквально через месяц священник не был каким-то нонсенсом, он стал в порядке вещей.

 - Подходили, спрашивали, советовались?

 - И подходили, и спрашивали  – например, по дороге, когда идешь куда-либо. Да и так встать, поздороваться  – отношение такое доброжелательное. Это у нас в крови у всех. И никакого дикарского отношения к священнику нет. Ну и плюс ко всему, конечно, на Украине, особенно Западной,  с религией было попроще – в смысле того, что советский строй не успел особенно много здесь похозяйничать и вытравить до конца веру из народа. Там и отношение к религии было более спокойное, не было такого яростного атеистического противления. Ну и на Восточной Украине тоже. Вообще, яростного противления нет, не было и не может быть у русского человека.

- Но это на войне. А вообще бывает, что человеку некогда хоть на секунду задуматься о Боге.

 - Понимаете, тут вот какая вещь существует на войне: к ней можно привыкнуть. Нельзя привыкнуть, конечно, к тому, что можешь погибнуть: ребята выезжают на задание, и сами не знают, вернутся они или нет. Когда самые критические моменты у нас были, у нашего лагеря, мне было очень интересно наблюдать следующее: обычно в нашу палаточную церковь кто заходит, кто не заходит. А тут они идут в ночной патруль, и перед выходом на дежурство обязательно заходят в церковь – смотришь, один за другим шнырь, шнырь туда, сюда, в церковь, из церкви. Для человека, который даже не воспитан в вере, естественно такое чувство, что когда особо припечет: "Господи, помилуй", ну а когда отпустит: "Слава Богу". Религиозность на этом часто и заканчивается.

- Замечали ли Вы изменения в себе, в своих ощущениях, восприятии жизни, по возвращении домой? Не появлялось ли какой-то ожесточенности по отношению к другим, не побывавшим на войне?

 - Нет, абсолютно нет. Меняется  отношение к себе. У нехристианина может быть какая-то ожесточенность. Христианин же верит, что его жизнью управляет Промысл Божий. Ожесточение против чего? Против того, что я туда попал? Так это же не я сам придумал себе развлечение. Господь поставил меня в такие условия, надеясь на мое личное перевоспитание. Мое дело маленькое – терпеть.

- Имеется в виду ожесточение против зла, насилия, которые встречаются на войне? Тяжело же это все переживать?

 - Так его, этого зла, что, меньше в нашем современном мире? Там человека убивают телесно, а здесь убивают духовно. Естественно, первое вроде бы тяжелее видеть, но сколько здесь, в мирной обстановке людей убивается духовно? Просто духовно умирает – ходят мертвые трупы. Ведь это переживание о телесной смерти – из-за чего? Из-за нашего несовершенства. Святые отцы умели плакать о мире погибшем. О мире, внешне благополучном, они больше проливали слез, чем о каких-то военных действиях. Здесь люди умирают духовно ежечасно, ежесекундно. Существуя телами, они не понимают, зачем они существуют вообще. Поэтому честно сказать, я думаю, ни у одного из священников, ни у одного из бойцов увиденное и пережитое такого ожесточения вызывать не будет и не вызывает. Каждый делает свою работу. Интересно, что люди, бывая в таких ситуациях, когда их посылает государство, воспринимают это как ратное дело. Он солдат, его дело – ратное, участь армии – воевать, ну а уж если участь армии воевать, то он, как солдат, должен участвовать.

- Но ведь войну,  в российской ситуации – это Чечня, в украинской ситуации – Ирак, часто называют бессмысленной, ареной необдуманной политики властей.

- Ну, я бы так не сказал. Честно скажу – не сказал бы. В Ираке там отдельная история, ну а насчет Чечни я не согласен с таким отношением. Бессмысленного ничего быть не может. Доказательство этому – та агрессия, которая выливается из Чечни, она выливается в виде Беслана. А ведь суть проблемы следующая: Чечня – это как нарыв. Он может нарывать, и его можно не замечать, но рано или поздно он прорвет и будет очень больно. Так что лучше сейчас делать операцию, надо вырезать. Это конкретно, что касается Чечни, поскольку Беслан – доказательство тому, что реакция есть. Другое дело Ирак. Мы, все люди, конечно, русские, поэтому, естественно, мы готовы Чеченскую войну оправдывать, а Иракскую войну не совсем, потому что тут наше, а тут не наше. Но суть–то одна, конечно – политика. И правильно владыка Августин сказал на Рождественских чтениях – дело священника отрешиться от политики и заниматься своим прямым делом – духовным окормлением паствы.

- Какие проблемы больше всего Вам мешали в исполнении священнического служения в период пребывания в Ираке?

 - Проблема воцерковления. Человеку всегда некогда. На войне тоже не всегда есть время. У него есть два варианта – либо пойти в церковь помолиться, либо пойти выспаться перед следующим заданием. Дел много. И чаще всего боец выбирает привести себя в порядок, чем пойти в церковь помолиться. А без хождения в церковь какое может быть воцерковление? Может быть только некоторое духовное окормление, облегчение, а  приведение человека в состояние серьезной духовной работы над собой, это, конечно, самая большая проблема на войне.

- А самая большая радость какая?

 - Когда человек приходит в Церковь. Когда боец приходит и говорит: "Все, отец! Я не знаю, как дальше жить! Помоги" – и как видишь, что человек начинает тянуться к этому, в церковь начинает ходить, читает духовную литературу, видишь, что еще один человек стал православным. Ну и когда прилетаешь в свой родимый город – тоже большая радость.

- Что запомнилось Вам больше всего из семи месяцев, проведенных в Ираке?

- Все-таки ярких событий было много, и трудно найти самое яркое. Самое яркое переживание -  это страх. Его больше всего запомнил. Страх не за себя. Вокруг тебя есть люди, более близкие или далекие от тебя. В таких местах все сродняются. И тяжелее всего терять человека, когда знаешь всю его подноготную – чем он дышит, чем живет, знаешь его семью. И  тогда появляется страх за знакомых, близких по службе, просто страх за этих живых людей. Когда слышишь по рации, что "бой прошел, ранен тот-то,  двухсотых, слава Богу, нет, есть лишь трехсотые".

Примечание  

В армейской терминологии "трехсотый" – раненый, "двухсотый" – убитый.