20 лет прожил в эмиграции сын гениального русского композитора Дмитрия Дмитриевича Шостаковича Максим. Как же велика была его тяга к родной земле, если, прожив благополучно, в комфорте, в столь желанном для многих западном мире, творчески вполне там состоявшийся, признанный и успешно концертирующий дирижер, он вернулся в 1996 году на Родину.
С Максимом ШОСТАКОВИЧЕМ и его женой Мариной беседует наш корреспондент Наталия ЛАРИНА.
- Вы, Максим Дмитриевич, в свое время эмигрировали, не смогли жить в СССР. А вот отец ваш, Дмитрий Дмитриевич, со страной, несмотря ни на что, не расстался!
- Параллели проводить не надо. Мы с отцом находились в совершенно разных ситуациях. Отец знал, что сочинять музыку он может только на родине. Все остальное – второстепенно... Уехав, или бежав, он в те времена уже не мог бы вернуться. У меня не было таких проблем.
- В первые годы жизни на Западе ностальгия вас не одолевала?
- Родное Комарове мне снилось. Но соскучиться до такой степени, чтобы все бросить и вернуться в Комарове, – нет, такого не было.
- А почему же все-таки вернулись на родину?
- Советская система, которая заставила нас в свое время покинуть страну, рухнула. Но только поэтому я, возможно, и не рискнул бы сниматься с насиженного места. Уж очень устали мы от бесконечной перемены мест. Решились же потому, что дочь Машенька доросла до школы, подрастал и сын Максимка. Отдай мы их в американскую школу, дети стали бы американцами, и мы, люди российские, потеряли бы с ними общий язык – в прямом и переносном смысле. А мы с женой хотели, чтобы они были не только русскоговорящими, но и с русской православной ментальностью. Вот эта причина возвращения в Россию – главная.
- В России отдали их, конечно, в элитную школу?
- Ничего подобного. В самую обыкновенную, которую сами же и организовали при храме святой Екатерины в Петербурге для детей из православных семей. Директорствует в ней моя жена Марина. Вот она вам о школе и расскажет.
- Почему мы пустились в такое трудное плавание, как создание собственной школы? – подключилась к разговору Марина. – Да потому, что у нас с Максимом не было иллюзий, что найдем школу, куда бы со спокойной душой могли отдать детей. И не потому, что школы плохие, учителя не те. Конечно же, нет. Мы увидели, что сегодня идет мощное вторжение в школьное образование чуждых русскому менталитету разных "прогрессивных" веяний. Что-то вроде того, о чем сообщила газета "Труд" от 4 марта 2004 года. В начальной школе N 53 города Тольятти проходят уроки, на которых детей просвещают относительно интимной жизни, а для лучшего усвоения темы раздают соответствующий иллюстративный материал. Нас обескуражила постыдная возня вокруг предмета "Основы православной культуры": вводить – не вводить? нужен – не нужен? Да как же его не вводить? Ведь православие лежит в основе тысячелетней культуры России. Кстати, в нашей школе это самый любимый предмет. Мы детей воспитываем на национальных, культурных, религиозных традициях. Наш принцип – не допустить ничего, что подтачивает детскую душу, наносит урон ее чистоте и целостности. Уровень обучения у нас высокий – наши ученики успешно участвуют в городских и даже международных конкурсах. К сожалению, мы не можем принять детей всех тех родителей, которые перепуганы тем, что творится в школьном обучении, и желают уберечь свое потомство от этого. Их много.
- А как, Максим Дмитриевич, вы пришли к вере?
- Так я, собственно, с детства жил в православной атмосфере. Отец мой был верующим. Таким и оставался в советские времена. Без веры он не написал бы свою музыку. У изголовья его, как помню, всегда стояло распятие. У нас с сестрой Галей была набожная няня, звали ее Паша. Помню, какое сильное впечатление на меня произвела "Седьмая симфония" отца. Я однажды во сне слышал, как издалека тревожно звучит барабан, приближаясь, звучит все громче и громче. Я в ужасе проснулся, побежал к няне, она меня перекрестила, прочла молитвы, и я успокоился. Но воцерковлен я не был. Пробудила дремавший во мне дух религиозной веры Марина. Знакомы мы с ней были давно, еще в доперестроечной России. Встретились случайно в Иерусалиме, у Гроба Господня. Поженились в Америке. Стали ходить в маленькую церквушку святителя Николая. Построил ее наш знаменитый земляк Игорь Иванович Сикорский, конструктор самолетов и вертолетов. А потом перебрались в Джорданвиль, поближе к православному монастырю.
- А если бы вы пришли в храм значительно раньше, уехали бы из России?
- Трудно сказать. Жизнь в Союзе для меня казалась невыносимой. Но кто знает, если бы я был тогда воцерковленным, понял бы, наверное, что Господь послал такую жизнь по грехам нашим, надо смиренно нести свой крест. А ты как думаешь, Марина?
- Желания покинуть Россию у меня не было никогда, я поехала в Америку за мужем. Но мне бы хотелось вопрос ваш немного переиначить. Если бы на Западе мы с Максимом не открыли для себя православие, православную Россию, вряд ли мы вернулись бы сюда. Наше возвращение, можно так сказать, это наше покаяние, наша любовь к родине.
- Как же мне греет душу такой ваш патриотический настрой, Максим и Марина. Ведь сегодня по любому случаю цитируют слова Толстого, что патриотизм – прибежище для негодяев.
- Но ведь цитируют неправильно. Это определение Толстого относится к ситуации, когда патриотизмом прикрываются в самых неблаговидных целях. И о самом патриотизме здесь ничего плохого не сказано. Про нас с Мариной могу сказать во всеуслышание: мы вернулись из Америки, потому что мы действительно патриоты России. И мне сегодня здесь хорошо, я свободный человек и могу здесь свободно осуществлять свое предназначение – по всему миру исполнять произведения своего гениального отца. Я хочу жить в России.
Марина горячо поддержала мужа:
- И теперь, что бы в нашей стране ни происходило, мы будем здесь до конца и разделим судьбу своего народа.
- Вы поездили по всему миру, знаете жизнь во многих странах.Можете сказать, что отличает русских людей от других народов? Что это за русский менталитет такой? - Он прежде всего в соборности. На Западе фундамент жизни – индивидуализм, который подпитывается и религией, а конкретнее – протестантизмом. Мы же преодолеваем вместе и страдаем вместе, помогаем вместе и побеждаем вместе. Американцы, да и европейцы, не связаны так с родной землей, как русские, они ездят по всему миру и ассимилируются легко. Для нас же много значит, где рос, где твои предки похоронены. Даже есть пословица: "Где родился, там и пригодился".
- А я хотела бы еще вот что добавить, – говорит Марина. – Американцы во многом обмануты. Если помнить, что мы на этой земле живем для того, чтобы спастись, душу свою спасти, то они, бедняги, от этого понимания оч-чень далеки. Они живут во всем по мирским законам. Довольство их – это самообман. Они хотят легко и быстро умереть, мечтая о кнопочке, на которую в любой момент можно нажать, заранее подписывая документ о том, кто, когда и как это сделает... Русский же человек твердо знает, что кончина будет нелегка, во всей своей правде. Американец мечтает о мгновенной смерти, русский следует вере своей: не дай Бог уйти "неготовым" , не успеть покаяться и причаститься. "Да не похитит меня смерть неготового" , – говорится в молитве. Мы легче переносим невзгоды, терпим и – смиряемся. А если подытожить все сказанное, суть русской души – православие. И тревожит нас с Максимом то, что сейчас, как бы исподволь, но очень целенаправленно, менталитет этот корежится: на русскую почву переносится американский дух, но то, что для американцев естественно, на русской почве уродливо. Если мы откажемся, пусть даже неосознанно, от предначертанного Богом пути, от характера нашей нации, у России нет будущего. Русской душе ни в коем случае нельзя претерпевать эти уродливые для нее изменения. Об этом ясно и точно сказал Лев Гумилев. Многие русские люди, давно живущие на Западе, забыли, что такое храм. Но он все равно живет в них генетически – от дедов-прадедов. И очищает, помогая вернуться к своим корням. Те, кто совсем оторвался от почвы, внутренне оторвался, они, как правило, гибнут. И наше счастье, что мы все-таки под этот купол благодати попали. У многих народов благодать вытравлена секулярностью, и они остались ни с чем. Да, в России много греха, много гнусностей, много грязи. Но известно, там, где грех, преизобилует благодать. Вот это религиозное напряжение в России велико, как нигде.
- Как верно говорит моя жена! Я чувствую и думаю точно так же, – заметил Максим Дмитриевич.
- Да просто от избытка сердца говорят уста. Именно это я пытаюсь вдохнуть в наших детей.
- Я счастлив, – поддержал Максим высокую ноту разговора, – что мои дети читают утреннее и вечернее молитвенные правила, молятся, поют в церковном хоре.
- Максим Дмитриевич, а почему вы обосновались в Санкт-Петербурге, а не в Москве, где жили до эмиграции?
- Георгий Свиридов вспоминал, как однажды мой отец сказал ему: "Молодой человек, ходите по этому городу (Ленинграду), здесь камни учат". Попытка остановиться в Москве была. Но вернулись все-таки в Петербург, не приехали, а именно вернулись. В музыке отца очень много Ленинграда-Петербурга. Здесь в филармонии впервые прозвучала его Ленинградская симфония. Где же нам и растить детей, как не в Петербурге?
- А почему выбрали именно этот дом? - Марина пошла смотреть первый же предложенный нам вариант. Входит во двор и видит памятник Дмитрию Дмитриевичу. Конечно же, больше мы ничего не искали. Это был Промысл Божий. Рядом Большая Пушкарская улица, где мы с отцом жили. Так что именно в этой квартире я на месте, на своем месте.
- Кстати, я что-то не видела нигде памятников великому композитору. .
- А их, кроме как во дворе нашего дома, нигде и нет. Если не считать замечательный скульптурный портрет отца, подаренный Эрнстом Неизвестным Кеннеди-центру в Вашингтоне.
Нашу беседу прервали дети: "Папа, учительница музыки идет". Рояль стоял в гостиной, где мы беседовали.
- Наверное, надо нам перейти в другую комнату?
- Нет-нет, – сказал Максим Дмитриевич, – дети занимаются не здесь, этот концертный рояль – отцовский. Он такой же путешественник, как и мы. Мы его перевезли из Москвы, реставрировали, и теперь он в полном порядке.
- За этим роялем сочинял сам Шостакович ?!
- Нет, отец сочинял музыку без рояля, он сидел за столом и писал ноты. Да и вообще, он не сочинял музыку в прямом смысле этого слова, он слышал ее внутренним слухом и фиксировал услышанное на бумаге. Однажды отец написал в письме другу, что ночью ему была послана вся часть квартета, он встал и записал ее. - Ваша сестра Галина вспоминает, что уже в детстве вы словно бы определились со своей профессией: в Куйбышеве ходили на репетиции отца, выбегали на сцену и начинали дирижировать, так что вас насильно приходилось уводить за кулисы.
- В самом раннем детстве я мечтал стать лесником. Мой двоюродный дядюшка был заядлым охотником, рыбаком и меня приобщал к этим занятиям. Я объездил с ним чуть ли не всю страну. Он мне привил любовь к родной природе, и до сих пор отдых в лесу я предпочитаю всем роскошным курортам. А вообще-то сестра моя права. Вспоминаю весну 1946 года. Отец взял меня на репетицию, которую я запомнил на всю жизнь. За пультом стоял Евгений Александрович Мравинский. Я смотрел на него с восхищением. И вот тогда, именно тогда, твердо решил: буду дирижером! Ну а когда подрос, поступил в Центральную музыкальную школу по классу фортепьяно к легендарной Елене Ховен, В Консерваторию я хотел сразу поступать на дирижерский факультет, но по совету отца продолжил занятия по классу фортепьяно у Якова Флиера и только на четвертом курсе перешел на дирижерский факультет.
Если отец окружил меня аурой своего гения, то Яков Флиер, Геннадий Рождественский, Александр Гаук, Николай Рабинович ввели меня в святая святых дирижерской профессии.
- А дети ваши тоже выбрали себе музыку – как профессию?
- Старший сын, ему сейчас 42 года, занимается электронной музыкой. Дочери Машеньке 11 лет, она занимается балетом, замечательно рисует и, конечно же, учится музыке. В день рождения своего дедушки играла со мной и оркестром в филармонии. Сын Максимка, ему сейчас восемь лет, вместе с Машенькой участвует в концертах для тех, кто пережил блокаду. Дети участвуют в моих концертах, а я в их школьных спектаклях играю различные роли.
- В заключение, Максим Дмитриевич, я хотела бы вас спросить, что называется, о наболевшем: как вы видите будущее нашей страны?
Инициативу перехватила Марина:
- Я, к сожалению, не вижу в ближайшие годы значительного улучшения материального благополучия для народа. Это очень долгая перспектива. Но чем дольше живу, тем больше убеждаюсь, что Россия незыблема. Есть у нас то, чего в такой степени нет ни у одного народа: потенциал духовной мощи. Одолеть ее невозможно. Лето мы с детьми проводим в Ивановской области в деревне. Так вот одна местная старушка сказала Максиму: "Говорят, что демократия – это когда все можно. А по мне лучше, когда хуже, когда ничего нельзя".
- Да это просто философ! Надо подумать над этими словами.
- Вот и подумаем. Есть два зла на свете: ничего нельзя и все можно. Мы с Максимом выбираем из двух зол меньшее, точно, как ивановская бабушка. В запрете значительно больше чистого и здорового, чем в ситуации, когда все дозволено.
09.05.2005
Источник: Наука и религия
