Лица у них какие-то неестественно правильные, будто со старинных икон списаны. Старики все чистенькие, ухоженные, с окладистыми белыми бородами и глазами-лучиками. Сверху рубашки — непременный поясок, древняя защита от темных сил. Женщины под стать мужьям, только поясок-оберег под одеждой прячут. “Петр усомнился — тонуть стал”, “пошел в церковь — из тюрьмы вышел”, — сыплют направо и налево мудростями, впрочем, никому ничего не навязывая. Люди эти – раскольники или староверы.
Живут они долго и счастливо, проводя дни и ночи в трудах, постах и молитвах. Называют себя истинными православными, хоть и крестятся двумя перстами. Вешают на деревьях иконы и устраивают в лесах молельни, которые почему-то никто даже не пытается ограбить.
С XVII века их называли раскольниками. В Сибири, в глухих старообрядческих деревнях, куда простому смертному путь заказан, до сих пор телевизор есть только в доме у старосты. Включает он его раз в день, вечером, чтобы посмотреть новости и узнать, не начались ли новые гонения на староверов.
Предки егорьевских (а если на старый манер — гуслицких) старообрядцев бежали из Москвы за сто верст от церковных реформ и смертных казней. Веру свою они никогда не предавали, но и лишний раз не афишировали, принимая любые правила игры. “На все воля Божья”, — любили повторять староверы и при царе-батюшке, и при коммунистах. Теперь вот так же говорят при демократах.
Гуслицкие староверы считаются людьми суровыми, с крутым нравом и неуживчивым характером. Именно таких, самых непримиримых новгородцев, восставших против присоединения к Москве, ссылали в здешние места еще при Иване III. Хотя насчет неуживчивости историки, видно, все же немного приврали, иначе вряд ли бы здешние старообрядцы стали известнейшими на всю Россию фабрикантами и купцами. Морозовы, Зимины, Балашовы, Рахмановы, Хлудовы, Солдатенковы, фарфоровый король Кузнецов в конце концов, — все они были выходцами из гуслицких деревень, 90 процентов которых и по сей день старообрядческие.
В селе Шувое не говорят “спасибо”. Только “спаси Христос” и “благодарю”. А иначе от Бога буква отлетает (спасибо — спаси Бог). Если же вместо “здравствуйте” скажешь на пороге “мир вашему дому”, то в ответ радостно заулыбаются и пригласят в дом.
— Настоящих старообрядческих семей, где из поколения в поколение чтили бы все традиции, осталось мало. Но мы из таких, — говорит хозяйка дома Анна Ефимовна Пчелина. — А вон напротив, у соседей, как старая хозяйка умерла и появилась сноха из церковных, так наперекосяк все пошло. Потому что истинной веры у молодых нет. А без нее — никуда.
Неподалеку от села жили в скитах монахи-иноки. Кроме них да волков больше в лесу никого не водилось. Возвращался как-то среди ночи старовер домой — обложила его голодная стая со всех сторон, только и успел на дерево залезть. Холод стоял собачий — понял мужик: если и не сожрут его, то от мороза точно околеет, и причем очень скоро. И начал из последних сил истово молиться Георгию Победоносцу, обещая отблагодарить его за чудесное спасение иконой. Вдруг видит: будто взял кто-то в свои руки огненную хворостину — и как начал ею зверей охаживать! Те завыли, побежали в разные стороны...
А мужик свое обещание выполнил: висела та иконка на дереве вплоть до середины 50-х, пока от старости не развалилась. А вскоре появились в лесах и другие иконы: говорят, кого-то Господь уберег от пожара, кого-то — от автомобильной аварии. Дома у Пчелиных идеальная чистота, посредине гостиной — швейная машинка. Работы хватает всегда: огород, живность, да еще молитвы иногда по нескольку часов в день отнимают. — Нет, комсомолкой я никогда не была — меня бы мать убила. А мужа все в партию звали, но он отказался. Хотя у нас много знакомых партийных было, — разливая чай, говорит Анна Ефимовна. — Мы же только на себя и на Бога надеялись, и он всегда нам помогал.
С Божьей помощью у них с мужем Алексеем Деевичем, в прошлом летчиком, а ныне истопником, пятеро детишек народилось. Все — староверы, впрочем, как и внуки. Старшая, Наталья, потрясающие лестовки (старообрядческие четки. — Е.М.) делает, с крошечными кармашками, куда, записанная на бумажку, прячется молитва.
— Молитва многое может, — улыбнулся седовласый Алексей Деевич, подпоясанный поверх клетчатой рубашки. — Я в Егорьевском летном училище инструктором был. Выполнял с курсантом учебный полет, а у нас на 100 метрах единственный двигатель у “вертушки” отказал — и оба живы остались. Да...
— Мой-то, о-о! Ведь красавец в молодости был. Как я с ним, девочки, намучилась... Знаете, девки-то за ним бегали — просто ужас! А некоторые прямо подходили и говорили, что уведут его у меня. Я-то что, баба простая, ткачиха, образование четыре класса, но ничего, подбоченюсь и шикну: “На день уведешь, а на следующий ко мне вернется”. А сама домой бегу, молиться. И ведь правда: до сих пор друг друга любим прямо неземной любовью! — крестится Анна Ефимовна.
— Неужто правда такая молитва есть?
— А то как же!.. А что — гуляет? — сочувственно смотрит в глаза. И лезет наверх за тонкой книжицей. — Так, записывайте: “Святые мученицы и исповедницы Гурие, Самоне и Авиве, молите Бога о нас!” — это лучшая молитва от блуда. Каждый день читать надо — чем больше, тем лучше. Так что не ленитесь!
И, вспомнив, что пора к козам бежать, благословила нас на дорожку.
"Московский комсомолец", 3 марта 2003 г.
[вся статья]
