На вопрос: о чем фильм, режиссер Павел Лунгин ответил, не мудрствуя лукаво: "О том, что Бог есть". Это фильм-притча о смерти и воскресении, возможном только через непрестанную боль покаяния. О пытке безысходностью греха и радости исхода из темницы, когда "в душе ангелы поют". О том, зачем мы призваны в этот мир, плененный страхом смерти. О Божьем Промысле.
Лунгин не надеялся, что на на съемки дадут деньги – дали. Не ожидал согласия отобранных актеров – согласились. Боялся не уложиться в график из-за неблагоприятного прогноза погоды – все съемочные дни, как на заказ, выдались солнечными.
Радостный фильм, легкий, сделанный на одном дыхании. В сотворённом мире нет места случаю, всё промыслительно. Случилось чудо. В почти мертвом океане кинематографа возник остров живых. Не мог не возникнуть. Потому что Петр Мамонов, Виктор Сухоруков, Дмитрий Дюжев, сыгравшие главных героев – старца Анатолия, настоятеля монастыря Филарета, отца Иова – люди верующие. Они не играли молящихся за себя и нас, грешных, а молились по-настоящему – глазами в глаза... Где молитва – там радость. В Евангелии 365 раз – по числу дней в году – Спаситель обращается к нам: "Радуйтесь!"
"Не убивайте меня! Я больше не буду!" – молит пленный матросик. И убивает – своего капитана. Чтобы сохранить жизнь себе. Но "какой выкуп даст человек за душу свою?". Он, оставленный врагом на заминированной барже, вопрошает пустоту: "Тихон, ты – где?.."
Взрывной волной убийцу выбрасывает на остров, к монахам. Далее – покаянный путь длиной в тридцать три года. "Сколько лет грех ношу с собою, ни на минуту не отпускает. Простил бы ты меня. Помолись ко Господу, чтобы снял с души моей камень", – каждодневно взывает он к убиенному.
Непрестанное сокрушение о содеянном, слезная молитва, подвиг юродства. Смирение. "Одного не пойму: за что это всё мне? – недоумевает старец Анатолий. – Почему именно через меня Господь наставляет? Вроде за мои грехи удавить меня мало, а меня тут чуть ли не святым сделали. А какой я святой? Мира нет в душе..." Но, "если сколько-нибудь можешь веровать, всё возможно верующему". Плод покаяния, веры и смирения – любовь к ближнему как к самому себе, дар прозорливости и власть над духами злобы.
Хотя фабула предельно проста, самый подробный пересказ будет неадекватным. Потому что суть не в видимом, а том, что за ним. Можно лишь попытаться передать впечатление.
В основе событий в монастыре, диалогов и реплик героев-монахов – истории, заимствованные из записей в монастырских патериках, порой самых древних. И – как все актуально. Бог всегда один и Тот же – во веки веков. И тот же, с теми же грехами и страстями человек, сотворённый Им, и по воле своей отпавший от Него. И последствия грехопадения – до конца этого мира, до Суда.
Суд и милость начинаются уже здесь, на земле.
Вот девушка хочет просить благословения на аборт. "В ад собираешься, и меня затащить хочешь? – слышит от старца. – Всю жизнь себя проклинать будешь, что дитя-то невинное убила. Мальчик-то будет золотой..." А сквозь житейскую историю просвечивает евангельское: "Пустите детей приходить ко Мне...ибо таковых есть Царствие Божие".
Вот по молитве старца исцелен мальчик, перед болезнью которого отступили все врачи. А мать, о благодарности Спасителю не помышляя, в ответ на слова старца о необходимости для окончательного исцеления ещё остаться в монастыре, исповедать грехи, причастить ребенка плачется: "У меня билет на поезд, мне на работу надо..." – "Тебе, что же – сын родной дороже или работа?! Себя не жалеешь – ребенка пожалей, калекой ведь останется..." А за этим – вечная история о десяти прокаженных, из которых с благодарностью вернулся лишь один: " где же девять? Как они не возвратились воздать славу Богу?.."
В отпавшем от Создателя мире "железных правил, где ничто не имеет собственного значения" и утрачена способность различения добра и зла, человеку необходимо заново учить духовную азбуку.
Дитя невинное в утробе убивать – грех. Неблагодарность Творцу за дарованное, то есть ДАРОМ-ДАННОЕ – грех. Маловерное цепляние за мудрость мира сего – грех. А плод греха – смерть, для многих – вечная. Философ-христианин заметил: "Падение внешних иллюзий обращает к внутренней жизни". Однако для большинства людей, избавление от иллюзий начинается только после падения в замогильную тьму. А какая внутренняя жизнь у тех, кто не поднимался к свету?..
Вот советский адмирал, не найдя помощи у светил медицины, привозит дочь в монастырь: "Старец ваш, он сумасшедших лечит?" – "Она не сумасшедшая, бесноватая. Бес в ней сидит и мучает". Адмирал негодует, сочтя старца безумцем, хочет немедленно дочь увезти. Но и после её исцеления, благодарный, на исповедь не соглашается. Однако исповедуется. И не он, а перед ним, убиенным и воскресшим, кается стрелявший в него старец: "Прости ты меня за всё" – "Давно простил..."
Убиенный и убийца. Оба были мертвы и оба воскресли. Один, чтобы стать подвижником – спастись и тысячи вокруг себя спасти. Другой, чтобы через дочь и встречу с тем, кто его когда-то предал и убил, по чьим молитвам он и стал адмиралом – прикоснуться к тайне спасения.
И вновь за происходящим звучит ко всем нам обращенный вопрос Спасителя: "что вы так боязливы? как у вас нет веры?"
"Остров" свободен от режиссерского самолюбования, настырного символизма a la Тарковский. Когда вместо Сталкера поневоле видишь карикатуру на блаженного, вместо Рублева – интеллигента 70-х в рясе, а сцену с "русским Христом" воспринимаешь как в тисках обезьянка, которой автор-гурман просверливает череп, чтобы через кинотрубочку высосать мозг и заменить его своим обожаемым "Я!", самовыразиться...
Нет и разночтения "текста" и "подтекста", потому что вместо банального подтекстного изобретательства, свойственного так называемому авторскому кинематографу – за каждым образом, событийным поворотом – неохватная рассудком смысловая глубина, в ней всякая бытовая деталь естественно перерастает в символ. Их – кадр за кадром – можно интерпретировать до бесконечности, газетной полосы не хватит; но это уже будет навязыванием своего видения, – пусть каждый по его мере воспримет то, что предназначено только ему.
Нет в фильме и миссионерской въедливости, вольно или невольно преподносящей православие как идеологию, что могло бы случиться, если б подобную ленту снял свирепый популяризатор формулы "Православие. Самодержавие. Народность" боярин Михалков, а не либеральствующий Лунгин, который лишь послужил ретранслятором и, подалее упрятав свое авторское "я", ответил на Призыв.
Подлинная реальность бесконечномерна, большинство же людей воспринимает даже не одно измерение, а лишь его смутный отсвет – наш видимый мир. Увязшему в мертвой видимости среднестатистическому человеку "Остров" хоть на миг высвечивает живую бесконечность истинной реальности, простым языком кино напоминает: "Бог не есть Бог мертвых, но живых".
Каждый из нас помыслом, словом и делом в той или иной форме кого-то убил или убивает, очень часто даже не осознавая этого. Немногие – вполне осознанно отрекшиеся от спасения Голгофой – ведают, что творят. Толпы, отмахиваясь от напоминаний о последствиях, дарованную им радость бессмертия убивают в ослеплении. Многие ли прозреют? Чтобы увидеть: убивая другого – убиваешь только себя. Вопрос матросика, мнимостью смерти ослепленного, насмерть перепуганного и оттого убившего своего капитана: "Тихон, ты – где?" – звучит в каждой живой душе. Но мало кто слышит.
Что это за место, где почти никто никого и даже самого себя не слышит? А если услышит призыв – боится, или уже не способен ответить. Мы – где?..
У богослова Павла Флоренского, убиенного на острове в Соловецком монастыре, превращенном в концлагерь, есть удивительное высказывание, которое могло бы послужить эпиграфом к "Острову": "Человек умирает только раз в жизни, и потому, не имея опыта, умирает неудачно. Человек не умеет умирать – смерть его происходит ощупью, в потемках. Но смерть, как и всякая деятельность, требует навыка. Надо умирать благополучно, надо выучиться смерти. А для этого необходимо умирать еще при жизни, под руководством людей опытных, уже умиравших. Этот-то опыт смерти и дается подвижничеством".
Фильм "Остров" именно об этом опыте – о постигаемой через покаяние науке умирать для мира, чтобы обрести жизнь вечную. О том, что без молитвенного плача и крестной боли подвижников наш видимый мир – истекающий ядом грехов смрадный труп. О том, что "умирать не страшно, – страшно будет пред Богом стоять".
Радуйтесь.
Источник: Русская линия
