Литургия, написанная в самолете

Епископ Иларион (Григорий Валериевич Алфеев) – православный богослов, церковный историк, композитор. Епископ Венский и Австрийский, приват-доцент богословского факультета Фрибургского университета. Автор монографий, трудов по богословию, публикаций в периодической печати. О проблемах современной музыки с ним побеседовал корреспондент "МН"p>

– Как возникли сочинения, прозвучавшие в консерватории?

– В этой программе их два – "Всенощное бдение" (целиком) и "Божественная литургия" (частично). История их появления несколько необычна. В детстве и юности я учился в школе имени Гнесиных, затем в Московской консерватории по классу композиции. Но в двадцать лет принял решение посвятить жизнь Церкви и поступил в монастырь.

Мне казалось, что музыкальная страница моей жизни раз и навсегда перевернута. Оказалось иначе: минувшим летом на фестивале православной музыки хор Третьяковской галереи исполнил мое сочинение, написанное около двадцати лет назад, – "Ныне силы небесные" для смешанного хора. Это послужило внешним толчком к процессу, который, вероятно, созревал внутри меня очень долго: вдруг, неожиданно для себя, я начал снова писать музыку. И в течение десяти дней написал Божественную литургию.

– Вы с сожалением оставляли консерваторию?

– Нет, без сожаления. Это был период моего юношеского радикализма. Мне казалось необходимым не просто уйти в монашество, но вообще резко порвать с музыкой. Кроме того, я находился под влиянием музыковедческих теорий Владимира Ивановича Мартынова, который в те годы учил, что все, выходящее за рамки унисона, греховно, и главный враг религии – терция, поскольку терцовая гармония отражает страстное человеческое начало. Эта теория очень хорошо вплеталась в контекст моего тогдашнего настроения. Я решил начать новую жизнь, а для этого надо было первым делом отречься от музыки. О чем не жалею, поскольку вернулся к ней уже на другом уровне. Стать профессиональным композитором я не предполагаю, так как служение Церкви навсегда останется моим основным выбором и призванием. Но к музыке я вернулся с радостью, потому что есть вещи, которые можно выразить только ее языком.

– То есть, даже оставив музыку, вы сохранили оценки и восприятие музыканта?

– Естественно. Уже двадцать лет я служу литургию как священник, но слух-то я не потерял. Поэтому, даже когда я нахожусь в алтаре и читаю молитвы, не могу не обращать внимания на то, что поет хор. И отсутствие музыкального единства, нередко встречающееся в нашей клиросной практике, меня всегда огорчает. А теперь подспудное желание написать литургию вдруг воплотилось, причем музыкальные темы приходили так стремительно, что я едва успевал их записывать.

– Это чудо вдохновения или последствия ваших занятий композицией?

– Думаю, и то, и другое. Никакие знания и никакая техника не помогут написать музыкальное произведение, если к тебе не придут идея и те музыкальные темы, которые лягут в основу композиции. Мелодию просто так не сконструируешь, иначе она будет мертворожденной, и сердце слушателя на нее не откликнется.

Мне хотелось написать литургию как цельное произведение, от начала до конца пронизанное одним настроением. Ведь в большинстве случаев, когда у нас совершается литургия, регент подбирает отдельные произведения разных композиторов, которые часто стилистически не соответствуют одно другому и звучат как сюита из разнородных номеров.

– А у кого вы учились в консерватории?

– Моим учителем композиции был Владимир Борисович Довгань, замечательный композитор и замечательный человек. В профессиональном смысле я именно ему обязан теми навыками, которые, как оказалось, никуда не исчезли даже после двадцатилетнего перерыва.

– Каким образом вы познакомились с Владимиром Мартыновым?

– Насколько я помню, мы познакомились через Анатолия и Татьяну Гринденко. С Мартыновым я занимался индивидуально – приходил к нему домой; мы начали с "Искусства фуги" Баха и в обратном хронологическом порядке, через изучение старых мастеров полифонии, вроде Орландо Лассо шли к григорианскому пению и знаменному распеву. Мартынов очень увлекательно показывал историю развития полифонии из одноголосия. Формально его учеником я не был – то, что он со мной занимался, было исключительно его любезностью. Ведь он рассказывал мне, пятнадцатилетнему мальчику, о таких вещах, которые в школе не изучались.

– Вам принадлежит также сочинение "Страсти по Матфею"...

– Оно тоже появилось недавно и неожиданно. Литургию я писал в самолетах и аэропортах. "Всенощную" – во время летнего отпуска. А идея "Страстей по Матфею" пришла, когда в конце августа я ехал на машине из Вены в Будапешт (я управляю двумя епархиями в Австрии и Венгрии). За основу я взял православные богослужебные тексты, исполнение которых должно чередоваться с чтением Евангелия. Это попытка православного прочтения истории страстей Христовых.

Совершив в Венгрии положенные богослужения, я поехал обратно, и ко мне стали приходить первые музыкальные темы; в Вене я начал их записывать. Писал практически без перерыва, на три недели потерял сон, перестал отвечать на звонки и даже в три часа ночи, пытаясь уснуть, продолжал обдумывать темы. Приходили новые, я вставал и записывал их, а наутро начинал над ними работать. Такого не было никогда в жизни.

Первоначально я планировал одноактное сочинение – на сорок-пятьдесят минут. Но оно разрослось и длится почти два часа. В сочинении пятьдесят номеров, из них шестнадцать – это чтение Евангелия, а остальное – музыка, написанная в различных жанрах. Если в "Страстях" Баха преобладает лирический элемент и основным формообразующим элементом является ария, то у меня арий всего две, зато много чисто хоровой и чисто оркестровой музыки. В музыке присутствуют элементы полистилистики: в самом названии задекларировано влияние Баха, очевидно влияние русской церковной музыки, но есть и отголоски стиля композиторов XX века, таких, как Шостакович и Прокофьев. Вероятно, весной "Страсти" будут исполнены с участием Большого симфонического оркестра имени Чайковского и Свято-Никольского хора Третьяковской галереи.

– Как вы объясните то, что к концу XX века многие композиторы, в том числе бывшие авангардисты, пришли к религиозной музыке?

– Думаю, это двойной процесс: и музыкальный, и духовный. Композиторы XX века столкнулись с беспрецедентной ситуацией: не осталось единого стиля, в котором им было бы естественно работать. В предыдущие столетия такой проблемы не возникало: были эпохи барокко, классицизма, романтизма, и все композиторы работали в стилистических рамках, характерных для их эпохи. Потом наступила эпоха импрессионизма, появилась додекафония, позже возникла музыка сонорных эффектов, как, например, у Лигети и Штокхаузена, далее – музыка тишины, как в некоторых сочинениях Кейджа или Губайдулиной, когда от музыки уже почти ничего не остается.

Дальше двигаться было некуда, композиторы-авангардисты зашли в тупик, непрофессиональные слушатели их музыку воспринимать не могут. В XIX веке музыка Чайковского удовлетворяла вкусам любой публики – как профессионалов, так и обычных людей. А в XX веке произошло расслоение между музыкой для узкого круга профессионалов и эстрадной, рассчитанной на массового слушателя. Это и музыкальный, и духовный кризис.

Творческий путь Арво Пярта (наши сочинения на вчерашнем концерте в Консерватории исполнялись вместе) в этом смысле очень характерен: Пярт начал с авангарда, написал многое в подобной манере, а потом надолго перестал писать. Из творческого кризиса он вышел с новым стилем, разновидностью минимализма, и его музыка встречает очень широкий отклик. В России Пярта знают меньше, но на Западе он один из самых известных среди ныне живущих композиторов, пример того, как в эпоху поставангарда можно найти путь к широкому слушателю. Такой музыки – чрезвычайно простой по музыкальному языку, но духовно насыщенной – давно не было, а люди ее ждут.

08.12.2006