Уязвленное самосознание народов

Книга вышла перед тем, как на Украине был принят закон о голодоморе, окрашивающий одну из самых страшных в русской истории народных трагедий голод 1932-1933 годов – националистическими мотивами.

Это одна из первых записей по живым следам, сделанных не просто свидетелем, но участником раскулачивания: их автор Дмитрий Гойченко, сам родом из крестьян, волей судеб оказался среди воинствующих противников своего сословия.

Основатель мемуарной серии "Русского пути" Александр Солженицын еще из Вермонта призывал всех, испытавших на себе тяготы советских лет, записать свои воспоминания: уничтожались материалы, хранящие правду, и свидетельство каждого бесценно.

Дмитрий Данилович Гойченко, который жил тогда в Америке затворником, свои воспоминания давно записал, не надеясь их напечатать даже за границей. Да и в стране, которая называлась уже не СССР, а Россия, книга ждала выхода около 10 лет. Бывший советский гражданин, ныне прихожанин церкви Фатимской Божьей Матери в Сан-Франциско Евгений Зудилов рассказывает в предисловии, как в феврале 1994 года, приводя в порядок церковную библиотеку, он наткнулся на несколько пыльных папок, перевязанных тесемочками. Внутри были пожелтевшие растрепанные страницы, исписанные неровным почерком. Начав их читать, он забыл, где находится и какой сейчас год. У человека, который примется читать эти воспоминания в книге, изданной в мемуарной серии "Русского пути" (редактор серии Н.Д. Солженицына) со всем приличествующим такой публикации аппаратом – подробными комментариями и послесловием, ощущения будут абсолютно схожие.

Далеко не сразу Евгению Зудилову удалось разгадать, кто автор пожелтевших страниц. Варлам Шаламов, прошедший ад колымских лагерей, считал этот опыт лишенным смысла. Для Гойченко он не пропал даром.

Блудный сын

Из первой главы книги Дмитрия Гойченко мы узнаем, что наш герой родился в 1903 году на Украине в зажиточной и глубоко религиозной крестьянской семье. Вера для него самого была главным внутренним стержнем, утрату ее (не без влияния большевиков-безбожников) он пережил как крушение жизненных идеалов. Дмитрий был юноша грамотный, поступил в институт. Однако учиться приходилось урывками, студентов посылали на село проводить коллективизацию. Наступил голод 1933 года. Об этом все знали, но вслух боялись и заикнуться, да и Гойченко уже пару лет как прекратил переписку с отцом и матерью, которым мог хоть как-то помочь. Пока думал, они умерли с голоду.

По стране шли аресты, в 37-м до несли на Гойченко, что защищал "врага народа", его посадили, обвинив в шпионаже, вредительстве, подготовке покушения на Сталина и т.д. Условия в тюрьме были невыносимые, но не шли ни в какое сравнение с пытками, которым автор отводит отдельную главку "120 часов в мясорубке". Гойченко выстоял, никого не оклеветал, ни на кого не донес. Ни в чем не признался. Ему повезло – полутрупом, но он вышел из застенков НКВД. В конце войны немцы угнали его с семьей в Германию, он оказался в лагере для беженцев и там судьба нанесла ему новый удар. Пока он ходил на заработки, жена и дети исчезли. Больше он о них никогда не слышал. В 1949 году Гойченко удалось эмигрировать в Америку.Он вновь обрел моральный стержень – веру в Бога – и всю оставшуюся долгую жизнь каялся и замаливал грехи. Скончался он 90-летним в Сан-Франциско.

Раскулачивание. Голод

Что замаливал этот человек, в июле 1957 года записавший в дневнике "о непрестанном памятовании своих страшных грехов, за которые заслужил тысячекратно вечный огонь"?

Ответ содержится в двух других разделах его книги – "Именем народа" (о раскулачивании) и "Голод 1933 года". Совесть терзает автора, он спешит выговориться, исповедуется, но лучше всего ему даются живые зарисовки: в нашей мемуарной литературе практически не сохранилось столь подробного описания этой трагедии. По сей день идут споры, сколько вымерло на Украине народу с 32-го по 33-й год: пять миллионов, десять?

Автор (комментаторы предполагают, что, возможно, он имеет в виду собственных родителей) встречает в опустевшей деревне старуху. Она рассказывает: "Сын решил сократить количество едоков и выгнал нас на улицу. Сидим мы на холоде и плачем. Люди уговорили его принять нас. Он принял, но с условием, чтобы ничего не ели... Мы решили со стариком: все равно умирать, никуда не пойдем, хоть умрем в бывшей своей хате. Одну воду знай пьем. И вот сынок взял и задушил ночью отца, а меня выгнал. А живу-то я чем? То веточки молодые варю, то глину пососу, а теперь зелень появляется – траву ем. Пасемся теперь на траве, как овцы".

Уполномоченные, присланные из города, выкачивая у крестьян зерно, сами порой осознавали невыполнимость задачи: "Бывало, отвезут тебя в село, оставят там – заготовь столько-то хлеба, хоть сдохни... Людей жаль, места себе не находишь. А как всыпят тебе на заседании парткома, ты готов разорвать тех, кто не сдает хлеб". Школьной учительнице предложили задать детям сочинение на тему, где родители прячут зерно. Молодая учительница восторженно откликнулась, дети охотно поделились знаниями, и со дворов повезли хлеб. Через три года автор снова посетил деревню, где было добыто рекордное количество зерна. Его поразила пустота. Люди были какие-то тихие, настороженные. На его вопросы отвечали, что 70 процентов жителей умерли от голода. На хуторах вымерли все поголовно.

В поисках зерна уполномоченные взламывали в избах печи, разрушали стены, а однажды обнаружили хлеб в гробу на кладбище. Пришли к попу и велели открыть церковь. Вломились в шапках и поперли в алтарь. Поп – не пускать. Ну мы его, продолжает рассказчик, толканули, как следует, он покатился по полу, запутавшись в рясе, а мы – в алтарь. Хотели заставить попа клясться на Евангелии, что хлеба в церкви нет. Тот отказался. Хлеба не нашли, а попа все равно арестовали.

Корни морального падения, описанные в "Голодоморе", проросли в разруху 20-х. Случаи людоедства, которые во множестве приводит Гойченко, описывать не стану. Но в главке "На свиноферме" он рассказывает, чем питаются в деревне, где разводят свиней, мясо которых отправляют в городские распределители. Возле свинофермы Гойченко увидел множество людей, похожих на скелеты. Эта ферма, сказал один подросток, нас поддерживает. Свиней кормят чечевицей, она не успевает перевариваться у них в желудке, когда свинарник чистят, весь колхоз копается в навозе. Услышав это, политотделец, прибывший за свининой, приказал завфермой молоть чечевицу: нечего переводить добро, пуская его в навоз.

Кто-то ответил за голодомор? Или один Гойченко каялся до конца жизни? Да, Русская православная церковь отслужила на днях молебен за всех замученных голодом. Верховная Рада поспешила объявить голодомор геноцидом России (как правопреемницы СССР) против украинского народа. Но Советская власть, надо отдать ей должное, всегда следовала принципам интернационализма (делая исключение разве что для евреев), не считаясь с отдельно взятыми нациями. В 1932-1933 годах в связи с коллективизацией голод охватил всю житницу СССР, куда, естественно, попала и Украина

Автор послесловия и обширных комментариев к книге Дмитрия Гойченко историк и бывший политзаключенный Павел Проценко, положивший немало сил на издание книг об узниках ГУЛАГа, упреки Украины в адрес России считает неприемлемыми: пострадали все народы Советского Союза.

Если говорить конкретно о книге Гойченко, продолжает он, это памятник особого рода. Номенклатурный работник и сотрудник НКВД, он покаялся и написал в эмиграции мемуары о раскулачивании – как на Украине, так и на русском европейском Севере в 1934 году, где также изобразил голод, уничтожение и унижение крестьян карательной коммунистической машиной. И в этом смысле мы не ставим вопрос о том, что иные украинцы были винтиками советской системы и уничтожали русский народ.

Голодомор и раскулачивание, по словам Павла Проценко, уязвили национальное самосознание народов. В "оттепель" пробуждение к свободной жизни началось, в частности, с раскапывания этой беды. Первыми ее действительную картину стали восстанавливать писатели-деревенщики, прежде всего Александр Исаевич Солженицын в повести "Матренин двор". Когда настало время свободы новой России, политическая элита страны почему-то все исследования на эту тему отдала на откуп архивистам.

"Осмысление темы коллективизации, – продолжает Павел Проценко, – важнее темы революции. Голодомор был сознательно обращен на уничтожение личности народа, его воли, это особый вид террора, сознательно направленный на деревню как на самую здоровую часть нации".

08.12.2006