В рецензии на первый сборник поэтессы Елизаветы Кузьминой-Караваевой "Скифские черепки" Николай Гумилев, не слишком высоко оценивший музу юного дарования, тем не менее писал: "Я думаю, что эти черепки имеют много шансов слиться в цельный сосуд, хранящий драгоценное миро поэзии, но вряд ли это случится очень скоро и так, как думает автор..."
В этом придирчивый критик, безусловно, оказался прав, сказав, по сути, больше, чем намеревался. "Черепки" души будущей монахини Марии слились в конце концов в "цельный сосуд" личности, и поэзия ее существа обрела свой голос. Она была поэтом, мыслителем х философом, первой из русских женщин окончила экстерном Духовную академию в Санкт-Петербурге. Все профессора поставили ей "весьма", кроме одного: "Не пущу, может, еще террористка какая! Виданное ли дело, чтобы женщина на богословские курсы шла!"
"Террористкой", впрочем, Лиза Кузьмина-Караваева, в девичестве Пиленко, стала довольно скоро. В 1917 г. она вступила в партию эсеров. Благополучное детство на побережье Черного моря, переезд в Петербург и первая книга стихов, страстная влюбленность в Блока, длившаяся много лет, его стихи к ней и их долгие ночные разговоры – все уходит в прошлое.
Первая мировая война идет к концу, "сроки страшные близятся", как писала тогда Ахматова. Время поэтических бдений до утра в компании Мережковских и Вячеслава Иванова подошло к концу. Кузьмина-Караваева вспоминала об этом так: "Вся Россия спит. Полночь. В столовой много народа. Мы не успели еще со всеми поздороваться, а уже Мережковская кричит моему мужу: "С кем вы – с Христом или антихристом?.. И странно, – вот все были за революцию, говорили самые ответственные слова. А мне еще больше, чем перед тем, обидно за нее. Ведь никто, никто за нее не умрет... Прокричат всю ночь – до утренней яичницы – и совсем не поймут, что умирать за революцию – это значит чувствовать настоящую веревку на шее, вот таким же серым и сонным утром навсегда уйти, физически, реально принять смерть..."
Это физическое, реальное принятие смерти всегда занимало великое место в ее душе: любящая опасность, подчас живущая на грани гибели Кузьмина-Караваева знает об этом не понаслышке. Тревога и жажда подвига томят душу: недаром же в ее новом поэтическом сборнике "Руфь" есть такие стихи:
Недолго ждать, уж близок час;
Взметает ветер пыль дороги;
Мы все полны святой тревоги,
И вестники идут средь нас...
В 1919 г. она была предана военно-полевому суду за участие в управлении городом Анапой при большевиках. Войска Деникина занимают город и принимаются вешать и расстреливать "красных". Известно, что арестованная Елизавета Кузьмина-Караваева, будучи еще совсем недавно городским головой, пыталась защитить от расхищения "культурные ценности города, способствовать возможно нормальной жизни граждан и при необходимости отстаивать их от расстрелов". За нее вступаются известные писатели и поэты: Тэффи, Алексей Толстой, Вера Инбер. Ходят слухи, что она – эсерка – готовилась к покушению на Троцкого и помогла Фанни Каплан...
Елизавету Юрьевну осуждают на две недели тюремного заключения. Возможно, смягчение приговора отчасти вызвано совершенно романтическим поворотом ситуации: в подсудимую влюбляется де-никинский офицер Данила Скобцов. Это замужество приводит ее в эмиграцию, где в скорости умрет от менингита ее трехлетняя дочь Настя, а Елизавета Юрьевна примет постриг и станет монахиней в миру. Довольно-таки своеобычной монахиней.
Не случайно митрополит Евло-гйй, от рук которого и приняла постриг Елизавета Кузьмина-Караваева, превратившаяся в мать Марию, писал о ней: "Необычайная энергия, свободолюбивая широта взглядов, дар инициативы и властность – характерные черты ее натуры. Ни левых политических симпатий, ни демагогической склонности влиять на людей она в монашестве не изжила. Мать Мария приняла постриг, чтобы отдаться общественному служению безраздельно... Она... называла свою общественную деятельность "монашество в миру", но монашества, в строгом смысле этого слова, его аскезы и внутреннего делания, она не только не понимала, но даже отрицала, считая его устаревшим, ненужным..."
В Париже с помощью протоиерея Сергия Булгакова, своего давнего друга и духовника, мать Мария организовывает объединение "Православное дело". Кредо этого объединения изложено ею с абсолютной и непререкаемой четкостью: "Действовать в нашей современной жизни, ' навещать больных, кормить безработных, учить детей, общаться со всеми видами человеческого горя и человеческого падения, иметь дело с пьяницами, с преступниками, с сумасшедшими, с унывающими, с неверующими, с опустившимися – со всей духовной проказой нашей жизни".
Она продолжает писать стихи, современники подчас называют их "богоборческими". Это означает – честными по сути своей:
От любви и горя говорю, – Иль пошли мне ангельские рати, Или двери сердца затворю Для отмеренной так скупо
Благодати.
В общежитии на улице Лурмель мать Мария устроит приют для безработных и одиноких. Позже во время оккупации Франции фашистами, этот дом станет укрытием для подпольщиков Сопротивления и евреев.
Отсюда мать Мария и ее сын Юрий будут отправлены гестаповцами в пересыльный лагерь в Компьене. Юрий погибнет в Бухенвальде, мать Мария – в лагере Ровенсбрюк. Она добровольно присоединится к осужденным на смерть в газовой камере, чтобы вселить в них мужество и стойкость. Незадолго до этих событий она скажет, что не боится смерти: за порогом вечности "мы узнаем маленькую тайну, что ад уже был".
Николай Бердяев писал о ней, что "она представляла собой новое явление в православии, особенно в монашестве". Отметая всякий "комфорт", она пошла по пути яростного, сострадательного и живого участия в жизни ближних, оставаясь, как писал все тот же Бердяев, "человеком революционных настроений... поэтом, публицистом, общественным и религиозным деятелем".
"Черепки", о которых когда-то писала она сама и расстрелянный в 1921 г. поэт Николай Гумилев, приняли форму "цельного сосуда", и метафора драгоценного мира, наполнившего его, оказалась отнюдь не случайной.
Скрытым ответом на это пророчество Гумилева звучат строки матери Марии из стихотворения 1937 г.: Господь мой, я жизнь принимала,
Любовно и жарко жила. Любовно я смерть принимаю, Вот налита чаша до края, К ногам Твоим чаша упала, Я жизнь пред Тобой разлила.
Свободолюбивая широта взглядов, дар инициативы и властность – характерные черты ее натуры
20.12.2006
Источник: НГ-религии
