На Виа Долороза неподалеку от последней остановки Христа торгуют чемоданами, а поблизости от Гроба Господня можно купить себе вполне подходящий терновый венец. Десятки венцов со всамделишными устрашающими шипами висят на вешалке в магазинчике "Папа Андрей", а к тем, что подороже, прилагается сертификат подлинности. На Голгофе, на месте, где стоял крест Христа, теперь ниша с иконой и серебряным кругом. Девушка с улыбкой втискивается в нишу и поворачивается к своему парню вполоборота, а он ее фотографирует. В сумраке огромного храма на улице Св. Елены белым инфернальным светом горят вспышки. Создание цифровой камеры превратило весь мир в фотостудию, а всех людей в фотографов. В Гефсиманском саду один мужчина садится на камень, на котором Христос молился, исходя кровавым потом, а другой фотографирует его. Потом они меняются местами. Все это Иерусалим. От этого города можно сойти с ума. В его стенах, как в глубоком тазу, плещутся три тысячи лет густого, прожаренного солнцем времени. Где верхом на льве ездил среди своих повстанцев партизан Бар-Кохба, теперь мчатся на "Мерседесах" арабы-таксисты. Завидев задумчивого пешехода, они тормозят и криками заманивают его в машину. Где на подъезде к Иерусалиму стоит тарелка спутниковой связи, там Давид булыжником проломил голову Голиафу Где Авраам тащил по склону жертвенного ягненка со связанными ногами, стоит детский городок с кольцами и горками.
Люди, национальности, вероисповедания теснятся на белых камнях и в голубом воздухе. Две немки идут молиться к Стене плача, православный алеут прибывает во францисканский монастырь, тень от мечети падает на двор храма Гроба Господня и в декабрьский солнцепек создает приятную тень для группы евреев в ермолках, которые, сидя на ступеньках, слушают объяснения экскурсовода Все они в обычной гражданской одежде, но один почему-то с винтовкой М-16 на длинном ремне. Другой все время отвлекается на какую-то игрушку в руках. Я заглядываю ему через плечо и вижу что он играет магазином от автомата Вынимает патроны из магазина и потом загоняет их назад.
Заброшенные здания с выбитыми окнами, узкие переулки с трущобными хибарами, ржавые ставни на окнах, ржавое железо, служащее крышей рыночных торговых рядов, кривая фанера, приколоченная к прутьям заваленного хламом балкона, звезда Давида, прорезанная в толстом сером камне – это Иерусалим.
Кривые двери маленьких мастерских, вывески на иврите и на русском, огромная клубника на лотках, пар над кипятком, в котором варятся початки кукурузы, розовые простыни, вывешенные на фасаде в центре города, многоквартирный ужасный дом, анемично-белый, словно он и его обитатели всю жизнь провели в подземелье – это Иерусалим.
Араб у Яффских ворот; торгующий хлебом с лотка, к которому спереди приделано велосипедное колесо, еврей с седой бородой и в ермолке, не просящий, а требующий милостыню у турникетов, ведущих к Стене плача, девушки из Биробиджана, весело шпарящие на иврите, военный со снайперской винтовкой в руках, в перчатках с обрезанными пальцами, с красным беретом десантника под погоном и твердым лицом профессионала, контролирующий окрестности Гефсиманского сада – это Иерусалим.
Заборы из гофрированного железа, времянки, строительный вагончик, зачем-то приткнувшийся напротив Стены плача, тут же мусорные баки, которые на глазах гордых хасидов посещает не менее гордый черный кот, мальчишки, играющие в баскетбол в ста метрах от камня, на котором Господь в третий день творения водрузил мир, частый заливистый вой полицейских сирен и нескончаемое позвякивание жестянок с монетами, которым нищие не устают напоминать каждому о долге милостыни – это Иерусалим.
Y стены Старого города на травке лежит девушка, болтает по мобильному и одновременно читает книжку на английском. Мужчина заходит за угол и писает прямо на стену Старого города. В сухом воздухе Иерусалима быстро пересыхает горло, и люди беспрерывно пьют. Пустые бутылки повсюду По ним можно изучать бренды пищевой промышленности: Кока-кола, Пепси-кола, Эвиан, Сан-Бенедетто. Уходя, люди оставляют пустые бутылки на древних камнях во дворе Храма Гроба Господня. Огромный араб выходит во двор и собирает бутылки, громко ругаясь. Я не знаю арабского, но понимаю, что он проклинает свиней.
Христос выгнал торговцев из храма, император Тит разрушил храм, но все это не привело ни к чему: святые места в Иерусалиме снова окружены торговцами и перемешаны с базарами. Религия и торговля сливаются в шизофреническом симбиозе. Выходишь из храма, переполненный чувствами, готовый к отрешению и аскезе, и тут же попадаешь в руки арабам, предлагающим тебе купить ковры, шахматы, пташки, бурнусы, кинжалы, ермолки, подставки для посуды, тарелки, серебряные украшения и футболки с надписями. У каждого араба есть в продаже хит сезона: футболка цвета хаки израильских вооруженных сил. Надписи на футболках можно читать как собрание афоризмов. Вот парочка самых смешных: "У меня такая секретная работа, что я и сам не знаю, что делаю!". И еще: "Америка, не бойся! Израиль с тобой!".
В Старом городе Иерусалима, на маленьком клочке сухой выжженной солнцем земли, столпились все христианские исповедания, иудеи и мусульмане. Храм Гроба Господня поделен между христианами разных вероисповеданий, что не идет ему на пользу: из стен торчат железные прутья, стены даже не побелены, рядом с реликвиями стоят лестницы. В заботе о святынях содержатели храма забыли сделать для тысяч приходящих сюда людей пристойный туалет. Грек-священник с рыжей окладистой бородой стоит в Куликвии, возведенной над Гробом Господнем, и распоряжается очередью верующих. Он ведет себя как человек, давно и окончательно понявший, что бесконечным людским потоком можно руководить только военными командами. "Back!" – зычно рявкает он и грудью налетает на очередь, отодвигая ее. "Four!" – громогласно командует он, разрешая войти очередной четверке.
Не каждый верующий знает, что на самом деле Гефсиманских садов теперь два. Сад поделили между собой православные греки и францисканцы. И те и другие обнесли свои владения каменным забором. В греческий Гефсиманский сад можно только заглянуть сквозь решетчатую калитку а в Гефсиманский сад францисканцев можно войти. Земля в саду красная, недавно завезенная. Старым оливам с толстыми стволами и раскидистыми ветвями восемьсот лет
Францисканцы в коричневых рясах, подпоясанных белыми веревками, идут по Гефсиманскому саду в храм Всех Наций на богослужение. У молодых монахов интеллигентные лица людей, читающих современную научную литературу в университетских библиотеках, и сандалии, которые носили в Древнем Риме и Древней Иудее. В армянском квартале Старого города на древних стенах расклеены плакаты, рассказывающие о геноциде, учиненном турками. Звезда Давида нарисована на всех стенах и дверях, словно тот; кто рисовал ее, твердил всем окружающим в приступе упорства и азарта: "Мы здесь! Вы видите, мы здесь? Мы были, есть и всегда будем здесь!". Автомобили к святыням не допускаются, но и туг есть исключения. На моих глазах номенклатурный черный джип въезжает на площадь перед Стеной плача, задняя дверца открывается, и из нее вылезает высокий молодой солдат. Он достает из машины ветхого старика в черном пиджаке, серых узких брюках и толстых оранжевых туфлях с чуть загнутыми мысами. Солдат ставит дедушку перед собой и двумя руками любовно разглаживает ему бороду
Кто этот старик? Может быть, он духовный вождь эфиопских хасидов, а может, он любимый слуга царя Соломона, подававший ему в золотом бокале вино с виноградников на горе Кармель. Возможно, он депутат Кнессета, но может быть и так, что он ученик Баал Шем Това, умеющий творить чудеса. Не надо удивляться, это Иерусалим.
Если Мессия придет, то он придет именно сюда. Здесь его ждут все, и живые, и мертвые. Низенький старичок, заросший седой бородой по глаза, в черной шляпе и черном пальто хасида, целыми днями с сердитым лицом дремлет у Стены плача, сидя на белом курортном стуле. Он всегда туг. Он не уходит от Стены, он живет рядом с ней, в ожидании мгновенья, когда гром разорвет голубое небо, как бумагу Тогда он проснется, поднимет короткие ручки и скажет: "Вы видите? А что я вам говорил?".
Мертвые уже заняли очередь на Воскрешение. Воскрешение начнется с огромного древнего еврейского кладбища, протянувшегося вдоль стен Старого города. Внизу Кедронская долина – коричнево-черная сухая расщелина Вверху небо, которое делается из синего черным ровно в пять дня. Надгробные плиты белы как снег Они выбелены солнцем и временем. Это белизна непорочности и святости, белизна, в которой, приглядевшись, можно увидеть и узкое лицо царя Соломона, и узловатую руку патриарха Авраама.
Лежащие туг иудеи спят в счастливом сознании того, что они будут первыми, кого поднимет из могил Мессия. Но мертвые на мусульманском кладбище считают, что первыми будут они, и мертвые на христианском кладбище тоже надеются быть первыми. Хитрые турки предполагали, что Мессия снова въедет в ворота на ослике, и решили, что одного Мессии им хватит, другой не нужен. Они решили оставить христиан без Воскрешения и для этого заложили камнями двойные Золотые ворота, через которые Мессия должен войти в город. Но кто сказал, что Он всегда избирает один и тот же путь и один и тот же облик? В Иерусалиме есть и другие ворота, Яффские, Шхемские, Цветочные, Мусорные. Он может торжественно въехать в них на белом коне, каждая нога которого имеет по четыре крылышка, а может прилететь в Иерусалим на вертолете израильских ВВС.
Он войдет в Иерусалим, пройдет по узким улицам, между лотков с майками и витрин с коврами, и поднимется вверх, на Храмовую гору, туда, где под круглым куполом хранится Черный Камень, на котором Господь воздвигнул мир в третий день творения. Оттуда, с вершины града небесного, обозревая города и страны, он начнет свой суд. И что о себе думали эти глупые турки? Мессия дунет, и все их камни в то же мгновенье рассыплются в прах.
25.12.2006
Источник: Новая газета
