"Будьте как дети", – призывает Небесный Владыка. "Народ – дитя", – вторит Ему Царица земная*. К сожалению, младенческие слабости народа не всегда ведут к обретению Царствия Небесного. Так, бывает, школьный класс, стоит учителю на минуту отлучиться, мигом теряет всякое подобие благообразия: летят, рассыпая содержимое, рюкзаки и портфели, трещат столы и стулья, а то и оконные стёкла вылетают прочь...
Пока прибывающая физическая сила не уравновешена разумом, к отрокам и отроковицам искони приставляют дядьку с палкой или строгую бонну: по мнению ребёнка, они тиранят его и ограничивают его свободу, по мнению родителей – берегут от беды.
90 лет назад учителю даже не дали выйти из класса: "народ-дитя" начал безобразничать в столице и жечь помещичьи усадьбы, не смущаясь присутствием Государя, от Бога поставленного присматривать за поведением своего народа. Была в ходу даже особая поговорка: "Народ согрешит – Царь умолит", возводившая в норму подобное "разделение труда": народу – безобразничать, Царю – молить Бога о прощении.
В одном из номеров журнала "Фома" диакон Андрей Кураев высказал предположение, что утрата Россией своего Государя явилась знаком Божьим: детство кончилось, пора учиться самим отвечать за себя. Но "свято место пусто не бывает": скоро, скоро утвердился над беспризорным народом новый, лютый пастух, пасущий свои стада "жезлом железным" и готовый истребить 99 овец ради того, чтобы одна оставшаяся вполне соответствовала его представлениям об овечьей породе... На десятилетия вопрос об ответственности и свободе выбора отпал за ненадобностью: накрытые непрозрачным колпаком идеологии, мы ели, что давали, смотрели, что показывали, и говорили, тщательно выбирая слова.
И вдруг колпак рассыпался, а мы оказались предоставлены самим себе.
И как же мы воспользовались неожиданной свободой? Да так же, как это делают неразумные дети, не способные предвидеть последствия своих поступков!
Есть такой анекдот. Человек звонит в дверь, ему открывает маленький мальчик: на голове – отцовская шляпа, на ногах – мамины туфли на каблуках; в одной руке – дымящаяся сигара, в другой – рюмка коньяку. Оторопевший гость спрашивает ребёнка: "Есть кто взрослый дома?" – на что тот резонно отвечает: "А ты сам-то как думаешь?"
Сравнение некорректно, скажут нам. Не превращайте читателя и зрителя в неразумного младенца!
Но ведь мы росли в стерильной идеологической теплице, где железный занавес надёжно ограждал и от плохого, и от хорошего (нельзя было провезти в страну ни прозу Набокова и Солженицына, ни порножурнал). А наши дети – осваивались на руинах 90-х, где о морали упоминали только в шутку, а словом "патриот" обзывали врагов. Манипуляция сознанием потерявшихся, дезориентированных, одурманенных поколений – это гнусность, а не борьба за демократические идеалы и гражданское общество!
Поборники безграничной "свободы слова" убеждают нас: человек вправе сам выбирать, что ему смотреть и что читать. За подобными утверждениями стоит либо незнание социальной психологии, либо полное равнодушие к судьбе своей Родины, либо подлый и тщательно скрываемый корыстный расчёт. Мне так и слышится усмешка наркоторговца на школьном дворе: не ограничивайте свободу ребёнка, пусть он "сам выбирает", что ему пить и курить!
Долг того, кто считает себя интеллектуально сильным, – ограждать слабого от "мысленного хищника", готового ради наживы подсадить своего потребителя на любую тухлятину. Долг человека, обретшего для себя укоренённые в глубине нашего существа ценности веры, – свидетельствовать о них не менее громогласно, чем ратуют за право "взять от жизни всё" безнаказанные молодёжные телеканалы. Наконец, долг власти, желающей стать преемницей тысячелетней российской государственности, – принять на себя заботу о тех, кто не способен самостоятельно выбирать дорогу, пищу и удовольствия, кто привык полагаться в этом на других.
Страшное слово – цензура! Мы ненавидим его генетически, нам отвратительна мысль, что кто-то будет за нас решать, что нам можно, а что – нельзя... А не страшнее ли – потерять отечество, которое растворится в безликом глобальном ширпотребе, утратит облик и культурное своеобразие, а следом за тем – неминуемо и территорию, и самостоятельность, и свободу? Добровольное самоограничение может оказаться ценой выживания России во втором тысячелетии её истории.
Ключевым вопросом остаётся моральный авторитет тех, кто возьмёт на себя смелость "отделять овец от козлищ". Ах, если бы в XXI веке, как в XIX, цензорами стали люди масштаба И. Гончарова и С. Аксакова, а не невежественные функционеры, получившие доступ "к рубильнику" за выслугу лет во властных структурах!
Но, так или иначе, благая воля, которая "в журнальных вымыслах стесняет балагура", необходима – так же, как неизбежно родителям заботиться о рационе питания своих детей. Иначе первое и второе останутся нетронутыми, зато банка с вареньем из глубины шкафа будет опустошена, а в итоге – диатез, перхоть, кариес и прочие недуги, столь популярные в телерекламе. "Я уже большой", – бурчит недовольный телезритель, до тошноты объевшийся сладкого и липкого содержимого эфира. "Большой, конечно, большой!" – поддакивает мама и наливает ему тарелку супа, со вздохом предвидя последствия своего недосмотра
Источник: Фома. Ру
