Брак и царство

С самого начала христианской эпохи отношение к браку и к монархической государственности связывает некая тайна.

Внутренними антиномиями, неразрешимыми для "чистого разума" именно в этих двух вопросах, наполнено само Евангелие.

Владимир КАРПЕЦ

С одной стороны, Христос – Сын Давидов, единственный законный Царь из единственно законного Царского Рода. С другой – Царство Его не от мiра сего. Вход Его в Иеросалим, мистерия страстей и самая казнь на кресте (нечистом для иудеев, но для православных, "хранителе Вселенной" и "царем державе"), а затем Воскресение, именуемое Церковью как Красная Пасха (красный цвет – цвет царских одеяний), Христос как "царь мiрове и Спас душам нашим" , "Царь царем и Господь господем".

С одной стороны – "скопцы, соделавшие себя для Царствия Небесного" и "ангелы на небесех" , которые "не женятся, не посягают". С другой стороны – "да будут два в плоть едину" , Царство Небесное изображается как брачный пир Агнца. Все Евангелия и особенно Откровение Святого Иоанна Богослова наполнены одновременно – точнее, единоименно – брачной и царской символикой. Символикой ли, или же все следует понимать буквально?

Тайна окружает и саму перво-христианскую общину. С одной стороны, большинство апостолов принадлежало к тем слоям, что сегодня называются "социальными низами". С другой, согласно многим древним источникам, значительная часть окружавших Спасителя лиц имела отношение не только к эллинистической знати (так, "друг Господень" Лазарь, воскрешенный Им на четвертый день по смерти, был военачальником), но и прямо к царским родам, причем не иудейским (св. Мария Магдалина была дочерью "царя Сира и царицы Евхарии"), не говоря уже о том, что сами

"деспозины" , родственники Христа по плоти (св. Иаков, "брат Господень по плоти"), св. Иосиф Аримафейский и другие принадлежали к одному с Ним роду Давидову, восходящему к ветхозаветному Царепророку. И если апостолы, согласно рассказу Писаний, отправились "во всю землю" на проповедь Евангелия, то некоторая часть "деспозинов" тайно морскими путями перебралась в Европу, опасаясь как иудеев, так и римских властей, не только как христиане, но и как представители царских родов. Знаменитое предание о предъявленном св. Марией Магдалиной красном яйце императору Тиберию свидетельствует о том, что она была пропущена в императорский дворец не случайно, а как представительница царей (видимо, иранского происхождения), правивших землями к северу от Иудеи и Самарии. Можно в определенном смысле говорить о том, что исторические пути "апостольской" и "вифанской" линии первоначальной общины если не разошлись, то некоторым образом разделились. Можно говорить и о том, что внутри самого первохристианства содержались как условно "демократические" , точнее, теократические (апостольские), так и монархические и аристократические ("вифанские") потенции, что в дальнейшем повлияло и на взаимоотношения Церкви и Империи, а затем Православной Церкви и Русского Царства, а на Западе – папства и меровингских королей, позднее – папства и германских императоров. При этом, если Евангелие в отношении брака предельно антиномично, "сочетавая несочетаваемое" , а послания св. Апостола Павла (проповедовавшего, как известно, отдельно от других апостолов) – это вообще, по сути, апологетика брака, то жития других апостолов (св. Фомы, св. Андрея Первозванного и отчасти св. Петра, который, впрочем, сам был женат, что, кстати, дискредитирует саму католическую идею целибата священства), действительно содержат сведения о том, что они проповедовали безбрачие или физическое воздержание в браке. Хотя многие жития в данном случае западного происхождения (они собраны в "Золотой легенде" XII в. ) эти сведения подтверждает и преп. Иосиф Волоцкий в "Просветителе". Интересно при этом, что очевидное принижение брака (при почти негативном отношении к его собственно брачной стороне) по отношению к девству сочетается и с принижением Империи перед "экклесией" (общиной верных), и даже применительно к Ветхому Завету "судейство" считается более высоким состоянием, чем Царства, в том числе Давида и Соломона.

Негативное отношение к браку выражали такие раннехристианские авторы, как Тертуллиан, Татиан (III в. ), учивший, что брак есть жизнь по Ветхому Завету, а безбрачие – по Новому, Иаков Афраат (IV в. ), не отрицавший брака вообще, но считавший, что после принятия крещения супругам следует соблюдать воздержание. Священномученик Мефодий Олимпийский (Патарский, IV в. ) в "Пире десяти дев" , формально не отрицая брака, призывает к добровольному девству и воздержанию для уже в брак вступивших. Близкие к св. Мефодию мнения высказывал и святитель Амвросий Медиоланский. Из ранних апологетов решительно высказывался в пользу брака только Климент Александрийский, пребывавший до X в. в святцах, а затем вычеркнутый (но не осужденный). В своих "Строматах" Климент Александрийский указывал, что сама идея безбрачия может быть оправдана лишь признанием переселения душ в ходе линейного времени, которую он, как и все христиане (включая, кстати, и Оригена, понимавшего метампсихоз как перемещение в иные пространственно-временные модусы), отвергал.

С другой стороны, многочисленные еретики, прежде всего так называемые карпократиане, в отличие от православных, рассматривали "гнушение браком" не как воздержание, а, напротив, как "дозволение на всяческая" , чем вызывали хулу на христианство даже у язычников. И то, и другое – на самом деле одно и то же, так как в основе этих представлений лежит гнушение плотью как частью тварного мира, созданного, по их мнению, "злым демиургом".

В условиях Империи как призывы к воздержанию, на которые часто откликались жены императоров и высшей знати, о чем довольно подробно повествуют западные жития, так и, наоборот, обвинения в развратных оргиях (они были, но не в христианских общинах, а в полухристианских-полугерметических сектах, не примкнувших ни к тому, ни к другому направлению), за которыми часто стояли иудеи, вызывали напряженность в отношениях между властью и "экклезией" и часто были одной из причин – конечно же не единственной – гонений и мученичества. С учетом же того, что членами основанных апостолами общин были в то время все же в основном социальные низы – в Риме папы в то время фактически заменили так называемых плебейских трибунов – то можно в целом говорить о том, что с политической точки зрения, несмотря на наличие внутри христианства неизмеримых – превышающих языческо-римские – "царские" , "имперские" , "монархические" потенции – в целом исторически в то время оно являлось, говоря современным языком, "левым дискурсом". При том, что, будучи по сути своей трансцендирующим, оно, в отличие от левого дискурса современного, в котором связь с горним отрезана, было аскетическим левым дискурсом. Об этом писали и пишут многие глубокие мыслители уже нового времени – от православного христианина Льва Тихомирова ("социализм есть христианство без Бога") до критиков христианства Дени де Ружмона и Алена де Бенуа. О соединении якобы "безполости" раннего христианства с эгалитаризмом много писал барон Юлиус Эвола.

Бракоборчество и государство-борчество везде и всегда идут рука об руку. О связи гностицизма с государствоборчеством и бракоборчеством подробно писал, в частности, академик И. Р. Шафаревич в книге "Социализм как явление мировой истории". Можно спорить с автором в оценках советского периода русской истории, но то, что корни идей "мировой революции" он обнажил, не подлежит сомнению.

Изначально же в христианстве делались попытки восстановить сакральную природу брака, нарушенную повальным и разнообразным развратом времен поздней античности. Отсюда возглас "благословенно царство" в начале литургии и чина венчания брака. Гностицизм же этим попыткам противостоял и в той неразберихе кое-где добился перевеса в некоторых вопросах, в том числе в отношении к материальному миру, в частности, к полу. Увы, он оказал огромнейшее влияние на западное христианство, особенно через блаженного Августина (и позже Фому Аквинского), который сам в юности был гностиком (манихеем) и до конца их идей в себе не изжил.

Ситуация радикально меняется с наступлением "Константиновой эры" , когда подспудные религиозные течения легализуются. Формальное начало ее датируется Миланским эдиктом, а фактическое – I Вселенским собором (325 г. ) в Никее, созванном по инициативе Императора. С тех пор Император в Православии является единственной фигурой, имеющей церковную правообязанность созыва Вселенского Собора, поскольку именно он выступает как представитель "мира Церкви" (в отличие от клира).

В числе прочих преданий о святом Константине существует и предание о том, что его мать Елена была не девушкой из предместья, торговавшей на рынке (демократическая, "гвельфская" версия), а дочерью британского короля Коля, происходившего из рода св. Иосифа Аримафейского, просветителя Британии, как известно, имевшего детей и, следовательно, она была из "деспозинов" , то есть близких родственников самого Христа. В этом случае является совершенно логичным расследование ею дела о Кресте Господнем и установление праздника Воздвижения, всегда считавшегося особым праздником монархической государственности.

Отныне судьбы Церкви и судьбы Монархии становятся едины (как были едины судьбы ветхозаветной Церкви и монархии при Давиде и Соломоне). А в политологическом аспекте можно сказать, что Христианство в его Православной версии из "левого дискурса" переходит в "правый" , в качестве какового окончательно закрепляется зрелым Православием Семи Вселенских Соборов. А поскольку происходит воцерковление народа, то Имперское (Царское), церковное и народное становится одним целым, "единой плотью". Происходит мистический брак Царя и народа, соединяемый и исполняемый Духом Святым через Церковь.

Не случайно в это же время брак признается одним из семи церковных таинств (наряду с Крещением,

Евхаристией, Покаянием). Воцерковление Империи хронологически совпадает с анафематствованием Гангрским Собором 340 г. гнушающихся браком как нечистотой. Правда, гнушение браком пока что приравнивается к гнушению вещами более второстепенными (употреблением мяса и вина, ношением "красных одежд"), но черта была перейдена. При этом мы должны помнить, что именно на Никейском соборе один голос одного епископа – св. Пафнутия – помешал введению правила о целибате священства, и именно св. Пафнутий прямо поставил вопрос о браке как о таинстве. В конце концов вопрос о том, как жить в браке, был оставлен на произволение брачующихся (епитимий из публичных постепенно превращаются в тайные). При том, что в некоторых общинах также на усмотрение сохранялось как обычай (но не правило) крестить брачных лишь по достижении ими преклонного возраста, а до этого оставлять в чине оглашенных (нечто подобное в виде деления на "молящихся" и "немолящихся" до сих пор сохранилось сегодня в некоторых старообрядческих согласиях, прежде всего у федосеевцев и филипповцев). В Империи развивалась многоукладность жизни, "цветущая сложность".

Абсолютно новая реальность Христианской Империи вызвала сопротивление папы – именно в качестве наследника "плебейских трибунов" – обвинения св. Константина в убийстве сына Криспа, его отъезд из Рима и основание новой столицы. Противостояние христианского Востока и христианского Запада начинается уже тогда. Одновременно с началом "константиновой эры" начинается мирный христианский "исход из Египта" Империи тех, для кого христианство по-прежнему остается "левым дискурсом" ("апостольская" , а не "вифанская" линия).

В своей чрезвычайно значимой статье "Империя и пустыня" прот. Георгий Флоровский (к моменту написания статьи он уже отошел от движения евразийцев и пришел к своеобразному "общехристианству"), не соглашаясь с теми, кто утверждал, что, в частности, отказ от брака был вызван ожиданием конца мира, писал: "Апокалиптические страхи и предчувствия, ожидание конца истории могли войти в сердца многих. Все это так. Но в писаниях отцов-пустынников мы не находим значительных следов этих апокалиптических волнений. Они уходили в пустыню совсем по другим причинам". И далее: "И до самого падения Византии монашество оставалось отдельной, ни на что не похожей формой устройства общества, находящейся в постоянном напряжении и соперничестве с Империей... Как в языческой Империи сама Церковь была своего рода "движением сопротивления" , так в христианском обществе неослабевающим "движением Сопротивления" было монашество".

Именование раннего христианства "движением Сопротивления" лишь подтверждает наши – и не только наши – догадки. Как подтверждает это же и наличие в Византии так называемой монашеской партии, противостоявшей партии "патриаршей" – последняя всегда и при любых обстоятельствах поддерживала Императоров.

Важно указать, что церковные чины венчания на царство и венчания брачного если не тождественны, то весьма схожи и формировались они постепенно, по мере укрепления Империи. "Священнодействие венчания Царей на царство имеет глубочайший исторический смысл, – писал русский исследователь Е. Барсов. – В нем идея государства выражается во всей ее полноте, жизненности и силе. Это священнодействие воплощает в себе три главнейших момента действенности верховной власти как единого личного живого начала, зиждущего историческую жизнь народов и благоденствие великих государств. В этом священно-торжественном и общенародном акте выражается, во-первых, исторический союз государя с своим государством, во-вторых, завет его с Церковью, то есть душею и совестью своего народа, и, наконец, в-третьих союз Царя и народа с Царем царствующих, в руце коего судьбы царей и народов... Но едва ли не самый торжественный и знаменательный акт в чине венчания Русских Царей на Царство представляет те моменты, когда Царь молится о своем народе, а народ молится о своем Царе, в коих Русь является как царство, верующее в Бога – царя царей и народов" , – заключает В. Барсов. "Без Царя земля вдова" , – издревле говорили на Руси.

А вот что относительно прямой связи венчания на царство и венчания брака – по сути, их мистической тождественности – говорит уже современный автор: "Слияние Царствия и Царства в лице Царя, который становится от этого как бы мостом между двумя мирами – духовным и светским – отражается во многих аспектах православного ритуала. Особенно наглядно это проявлено в обряде венчания. Само слово "венчание" и символическое использование корон (их держат над головами вступающих в брак. ~ B. K. J. Старое русское именование жениха и невесты – "князь" и "княгиня" – указывает на то, что любой человек в наиболее ответственные духовно моменты своего существования ритуально отождествляется с самим Царем, актуализирует в себе царственное измерение (потенциально заложенное в нем через причастие Св. Тела и Крови – "царевы люди" становятся единой плотью и кровью – как в браке! – высочайшему Царскому Роду. – B. K. J" , – пишет А. Дугин ("Метафизика Благой Вести"). Добавим, что завершение венчания на Царство причащением Царя и Царицы св. Христовых Тайн в точности соответствует древнему чину браковенчания, завершавшемуся тем же (сегодня Причастие заменено испитием вина из общей чаши).

Как и царское служение предполагает некую "тайну цареву" , неудобосказуемую для остального мира и являющуюся для него подчас невыносимой и страшной, так и брак имеет свою тайную, "ночную" сторону, требующую покаяния и искупления. "Тайна царева" в эпоху Русского Царства покрывалась и стиралась принятием Царем великой схимы перед смертью. С "тайной брачной" дело обстоит более запутанно: радикальные старообрядческие согласия, такие, как федосеевцы, ее понимают, но решают неадекватно, современные "никониане" ее или игнорируют (либералы), или, наоборот, требуют соблюдения "чистоты" в браке (так называемые фундаменталисты), что уничтожает сам смысл брака как взаимопроницания и создания единого.

Если Византия в конце концов не сумела – отчасти ввиду отсутствия твердой династичности, отчасти ввиду непреодоления монашеством

"левого дискурса" первохристианства (на Западе переросшего, как всякий "левый дискурс" , в тоталитаризм папства) – перейти от "симфонии властей" – в конце концов, республиканский по своей внутренней сущности – к подлинной общенародной брачной мистерии. Но на Руси в какой-то пусть хронологически довольно короткий период это произошло. И связано это было – если рассматривать с исторической точки зрения – с тем, что исторически между иночеством и властью не было той напряженности, какая сопровождала историю Второго Рима.

"Слово о законе и благодати" митрополита Илариона (преп. Никона Киево-Печерского) по сути утверждает брачную, то есть разрывающую узы запрета, свободу обретшей благодать Руси – "Июдеи бо при свешти законней делаху свое оправдание, християны же при благо – детънеим солнци свое спасение зиждют. Яко июдейство стенем и законем оправдашеся, а не спасагаеся, хръстияни же истиною и благодатию не оправдаютъся, нъ спасаютъся" – с другой прославляет православного монарха – "кагана нашего Влодимера" , "благороднаго от благородных" (в буквальном, генетическом, точнее, парагенетиче-ском смысле слова), "единодержца земли своея": "Тобою бо обожихом и Живота Христа познахом (выделено нами – Византия никогда не восклицала такого о своих Императорах, даже святых. – B. K. ) <... > Ты правдою бе облеченъ, крепостию препоясанъ, истиною обутъ, смыслом венчан (выделено нами. – B. K. J и милостынею яко гривною и утваръю златою красуяся".

Именно со времен "Слова о законе и благодати" , как позже напишет Лев Тихомиров, русский человек или монархист, или анархист, но никогда – либерал. Кроме того, сама идея единоличной великокняжеской, а затем и царской власти (а согласно "Степенной книге царского родословия" , написанной святыми митрополитами Макарием и Афанасием, все Великие князья из рода Рюриковичей были не князьями, а царями) вынашивалась именно в монастырях. Равно как и поддержка самой династии, которую иноки-иконописцы изображали на "Древе Иессеовом" , включавшем в себя также и родословную самого Христа. Дораскольная Русь вообще в гораздо меньшей степени разделяла небесное и земное: отсюда и стояние ее за древний чин, древлее благочестие, за небо на земле.

Также в Житиях русских святых никогда не было бракоборных мотивов (в отличие от византийских – в меньшей степени – и особенно римо-католических). Русский инок становится иноком, как правило, не от бегства от брака как такового, а от "мирской суеты" в целом. Ни в одном русском житии, даже там, где рассказывается о том, как будущий святой уходит из семьи, когда родители хотят его женить, не говорится о презрении к браку как таковому – только о "суете и тщете мира сего" , не более. Русское иночество изначально с благоговением относится к браку. И к Царской власти.

Но в XVII в. этот мистический брак Царя и народа (единого с Церковью) дает трещину. Желая укрепить свою власть, Алексей Михайлович дает "зеленую улицу" "кружку боголюбцев" , ставящих, по сути, по образцу гуманистического Запада в центр церковной жизни не собственно литургию, а проповедь, "церковь учительную" (само по себе выражение католическое), причем характерно, что к этому кружку принадлежали как будущий патриарх Никон, так и протопоп Аввакум. Тем самым осью бытия народа становится, по сути, не Царь, а священник, а иноческий идеал постепенно начинает обособляться от общенародного, "брачного". "Новый Иеросалим" патриарх Никон строит на самом деле только для иноков, тем самым возрождая идеалы в лучшем случае "монашеской партии" Византии, св. Мефодия и св. Амвросия (но на самом деле не Татиана ли?). В этом случае и Царство как брак лишается благодати своего "медового месяца" , чем объясняется и истерическая антицерковная реакция Петра Первого, и последующая бюрократизация – и Империи, и Церкви, подчиненной не столько Царю "по любви" , сколько бюрократии. Как и сам Царь (Император), по сути, превращается в "первого чиновника". Таковой становится и мысль о Царстве.

От Никона – к Феофану Прокоповичу – затем к Сперанскому – и, наконец, к Милюкову с Гучковым. А в отношении к браку – от "Повести о Петре и Февронии" – к "Анне Карениной" – и еще далее к "Крейцеровой сонате". Интересно, кстати, что последняя написана еще до отпадения графа Толстого от Церкви и во многом повторяет, по сути, гностические и католические воззрения (в частности, о том, что брак допустим лишь с целью деторождения, после чего возбраняется, что вообще чем менее брак есть брак, тем лучше, а еще лучше безбрачие вообще). Но при этом "Крейцерова соната" была подвергнута порицанию Святейшим синодом, но именно появление "Крейцеровой сонаты" Толстого обнажило и вскрыло древние антиномии.

Мученическая кончина Императора Николая II и его Семьи, взявших на себя и грех династии, расколовшей Церковь, и грех народный (по крайней мере, согласно записанному видению митрополита Макария Невского), несмотря на существование группы ревнителей, не вызвала тогда – и не вызывает сейчас – в "толще народной" никакого отзыва – ни благоговейно-почитательного, ни мистического. Царь-Мученик – пожалуй, единственный из правителей XX в. , к которому народ безразличен. Характерная реакция жены на гибель безразличного ей супруга – еще один пример внутренней связи Царства и брака. Это не осуждение никому – и вообще не оценка. Это просто констатация факта.

Да и сама Русская Православная Церковь, все-таки прославившая Царственных Мучеников, сделала это скорее по просьбе светских властей – как бы в обмен на признание ее новой социальной доктрины – а не "от всея души и всего помышления". Здесь тоже тайна. Однако что это означает с точки зрения исторической? Конец "Константиновой эры" , как о том провозглашали еще несколько десятилетий назад представители "либерального "Православия" (М. Левитин-Краснов, о. Александр Мень, парижский журнал "Вестник РХД")? Или все же иное – незавершенность эпохи, начатой расколом и возникновением "абсолютизма" в середине XVII в. ?

Не могу не вспомнить в связи с этим стихи автора, далекого от формального благочестия, но написанные, несомненно, по прямому наитию, каковое иногда посещает "буее мiра":

Это просто, как кровь и пот:

Царь – народу, Царю – народ.

Это ясно, как тайна двух:

Двое рядом, а третий – Дух.

Царь с небес на Престол взведен:

Это чисто, как снег и сон.

Царь опять на Престол взойдет –

Это свято, как кровь и пот.

(М. Цветаева)

В прижизненном зарубежном сборнике своих стихов Марина Ивановна Цветаева приписала после этого стихотворения: "7 мая 1918. Третий день Пасхи. А оставалось ему жить меньше трех месяцев".