Константина Николаевича Леонтьева (1831-1891), в монашестве Климента, часто называют гениальным мыслителем – и он действительно им был, именуют талантливым дипломатом – и это правда, точно так же, как и то, что он был прекрасным писателем, публицистом, врачом, переводчиком и цензором. Наследие леонтьевской "разнопородности" (В. Розанов) изучают историки и философы, богословы, литературоведы, социологи, культурологи, политологи и представители других научных специальностей.
Так что же такое "Леонтьев" для русской цивилизации? Чтобы понять это, необходимо обратиться к его сочинениям, и прежде всего к той его работе, в которой он писал о диалогах Платона "Государство" и "Тимей". Греческий историософ и его собеседники "пришли к... выводу, что в государстве и в душе каждого отдельного человека имеются одни и те же начала, и число их одинаково" – три; а также, что государство (в широком смысле цивилизации) может быть "признано справедливым в том случае, если каждое из трех его сословий выполняет в нем свое дело"[1]. Эта схема Платона ("жрецы, воины и труженики"), как справедливо отмечал Леонтьев, "в простом схематизме своем приложима... ко всем временам, ко всем нациям, ко всем культурам". Она находила свое воплощение, например, в современном Платону Египте, в "религиозно-воинственном состоянии Персии, отчасти в современном же богомольно-казарменном строе Спарты", а позднее – в Риме, "где воин-царь стал богом; в Византии, где преобладало священство ученостию и умом; еще несколько более ясное в старой России (православной, дворянской и крепостной)... в романо-германском мире", где проявилась в феномене "молящихся, воюющих и трудящихся". Платон настолько точно описал строение цивилизации, что к ней "можно прибавить многое, но существенно расстраивать ее трехосновный план нельзя". Составляя свой идеальный план для греческих республик, Платон по сути больше взял в свою теорию реальной жизни, чем придумал теорию для воплощения в жизнь. Леонтьев был уверен, что, если миру предстоит еще произвести на свет новые цивилизации, эта трехосновностъ, пусть в новом и более сложном виде, опять даст себя знать: "духовное рассуждение, храбрость и власть, вещественный труд и повиновение" неотделимы от феномена цивилизации[2].
Необходимо подчеркнуть, что представление о том, будто внутри каждой цивилизации наличествует три основных вида служения, было характерной чертой всей леонтьевской историософии 1871-1891 годов, то есть наиболее зрелого ее периода. Собственно говоря, обращение к Платону было именно поиском аналогий своему собственному мышлению, а не заимствованием идеи эллинского философа. Для Леонтьева вообще было характерно постоянное самоуничижение при сравнении себя с другими мыслителями; это – следствие его внутренней христианской борьбы (по слову Евангелия: "Егда сотворите все повеленная вам, глаголите, яко раби неключими есмы" (Лк. 17: 10)). Так, он готов был признать за Н.Я. Данилевским открытие феномена цивилизаций (культурно-исторических типов), хотя пришел к этому независимо от него и даже несколько ранее; всячески возвышал своего молодого друга В.С. Соловьева, хотя в ряде своих интуиций был на порядок гениальнее его и т.д.
Яркой иллюстрацией того, насколько все мышление Леонтьева было проникнуто идеалом трех служений, является его рассказ о прогулке с приятелем по Петербургу: "В это время мы были уже на Аничкином мосту или около него. Налево стоял дом Белосельских... за ним по набережной Фонтанки видно было Троицкое подворье... а направо на самой Фонтанке стояли садки рыбные... и видны были рыбаки в красных рубашках. Я указал Пиотровскому на эти садки, на дом Белосельских и на подворье и сказал ему:
– Вот вам живая иллюстрация. Подворье во вкусе византийском – это Церковь, религия; дом Белосельских вроде какого-то "рококо" – это знать, аристократия; желтые садки и красные рубашки – это живописность простонародного быта. Как все это прекрасно и осмысленно!..
– Как вы любите картины! – воскликнул Пиотровский.
– Картины в жизни, – возразил я, – не просто картины для удовольствия зрителя: они суть выражение... внутреннего высокого закона жизни, такого же нерушимого, как и все другие законы природы..."[3] (выделено мною. – М. Е.-Л.).
Леонтьев применял индуктивно-дедуктивный метод мышления, совмещая анализ истории как посредством перехода от общего к частному (свою теорию трех служений он применял к изучению реальных фактов), так и посредством перехода от частного к общему: представление об этих трех цивилизационных служениях (религия, культура и государство) вписывается в идею о трехфункциональности исторического развития, характерную для целого ряда исторических традиций.
Так, вся ветхозаветная история пронизана трехчастной системой, представленной первосвященниками, пророками и царями: как писал святитель Иоанн Златоуст о служении Израиля, "одно было помазание, но три дара, один рог, но троякая благодать; ибо помазывались священники, цари и пророки"[4]. Согласно блаженному Феофилакту, цари-волхвы Мельхиор, Каспар и Вальтасар принесли родившемуся Христу соответственно: "золото – как Царю, ливан – как Богу, смирну – как смертному человеку"[5], и именно эти три достоинства Христос Сам в Себе признавал: "Или не читали ли вы в законе, что в субботы священники в храме нарушают субботу, однако невиновны? Но говорю вам, что здесь Тот, Кто больше храма" (Мф. 12: 5-6) – Бог; "Царица южная восстанет на суд с людьми рода сего и осудит их, ибо она приходила от пределов земли послушать мудрости Соломоновой; и вот, здесь больше Соломона" – Царь; "Ниневитяне восстанут на суд с родом сим и осудят его, ибо они покаялись от проповеди Иониной, и вот, здесь больше Ионы" – Человек-Пророк (Лк. 11: 31, 32). Таким образом, Христос несет в Себе служения первосвященника Аарона, царя Соломона и пророка Ионы.
Знаменитый представитель александрийской школы Ориген первым в христианской мысли развил присущее для апостола Павла различение в каждом человеке духа, души и тела (см.: 1 Сол. 5: 23) в так называемый "аллегорический метод" познания. Он включает в себя телесный (буквально – исторический; ср.: государство), душевный (нравственный; культура) и духовный (мистический; религия) разряды. Влияние оригеновской мысли на все последующее развитие Византии, Европы и России столь велико, что по сию пору, оперируя представлениями о прямом (буквальном) и переносном смысле и о соответствии каких-либо высказываний определенному "духу", сами того не замечая, мы пользуемся методологией этого жителя эллинистической Александрии II-III веков...
В Византии теория трех функций проявилась в знаменитой идее симфонии, которая приобрела законченную форму в "Эпанагоге": "так как государство, наподобие человека, состоит из частей и членов, то наиважнейшими и необходимейшими членами являются царь и патриарх, почему мир и благоденствие подданных и зависит от единомыслия и согласия царской и патриаршей власти"[6] (выделено мной. – М. Е.-Л.).
В Европе подобное трехчастие было известно уже из вольного перевода трактата Боэция "Утешение философией", сделанного в конце IX века английским королем Альфредом Великим ("jebedmen", "fyrdmen", "weorcmen" – "люди молитвы", "конные люди", "люди труда"); в X-XII веках встречается у прозаика Эльфрика, в "Поэме" епископа Адальберона Ланского, адресованной королю Роберту Благочестивому Капетингу ("oratores", "bellatores", "laboratores" – "молящиеся", "воюющие" и "трудящиеся"), у Эадмера Кентерберийского (притча об "овцах", "псах" и "быках") и у Герарда Камбрейского. Реальная организация западного общества соответствовала этой схеме в X-XIII веках (деление на духовенство, дворянство и "третье сословие", в рамках которого объединялись все, кто не принадлежал к первым двум), что отметил К.Н. Леонтьев, который писал, защищая разряды Данилевского от "теократии" В. Соловьева: "То состояние романо-германского мира, в котором теория Платона нашла свое осуществление, продолжалось примерно... до реформации и Возрождения"[7]. После XIII века эта схема начала разрушаться, и особенно со времен Французской революции 1789 года (однако рудименты этой идеи просматриваются в либерально-демократическом принципе разделения властей на законодательную, исполнительную и судебную).
Освальд Шпенглер, развивая традиционную европейскую формулу "oratores – bellatores – laboratores", посвятил немало места в "Закате Европы" обоснованию теории трех сословий. Он не столько писал о том, из чего состоит цивилизация, сколько развивал представление о том, как носители всех трех составляющих цивилизации (духовенство, знать и народ) осуществляют свою историческую функцию в рамках собственно государства.
Арнольд Тойнби, обосновывая то, как не должна функционировать цивилизация, тем самым демонстрировал, как должно быть в идеале. Так, кризисное состояние "господствующего (правящего, творческого) меньшинства", "внутреннего пролетариата" и "внешнего пролетариата", которые порождают, соответственно, "универсальное (смешанное) государство", "Вселенскую Церковь" и "варварские века", по Тойнби, есть показатель утраты чувства самодетерминации, которое, пробуждая разные служения, одновременно сплачивало их в единую нацию.
Одним из самых последовательных проводников представления о трехфункциональности исторического бытия был французский ученый Жорж Дюмезиль (1898-1986) – ведущий индоевропеолог Европы. В 1938 году, на основании изучения Махабхараты, Дюмезиль определил "три потребности, которые любое человеческое общество должно удовлетворить для того, чтобы выжить, – управление священным, защита, питание"[8]. Как пишет один из крупнейших представителей исторической антропологии (активно использующий в своих работах трехфункциональный методологический принцип Дюмезиля) Ж. Ле Гофф, Дюмезиль "блестяще обосновал гипотезу о том, что трехчастное деление свойственно всем индоевропейским обществам"[9], досконально изучив идеологию трех служений у индийцев (брамины, раджи и вайшья), у римлян ("служения" бога небесного света Юпитера, бога войны Марса, формула гражданства "populus Romanus-Quirites")[10] и у осетин (в нартской эпопее различаются три основных рода, которые олицетворяют собой три вида служения – Алагата, Ахсартагката и Бората)[11]. Отметим, что последующие исследования обнаружили трехфункциональность даже там, где ее не нашел Дюмезиль, например в некоторых африканских цивилизациях (в Египте и Бенине царь изображался в виде сокола, льва и быка, то есть как символ, соответственно, веры, силы и плодородия)[12].
На Руси трехфункциональность находим уже в "Повести временных лет. Троичность – характерная черта русских былин, в том числе цикла об Илье Муромце; наличествует она в посланиях старца Филофея о "России – Третьем Риме", в "Домострое" иерея Сильвестра, в Стоглаве, в книге инока Еразма Прегрешного "О Святой Троице" (трактуется как повсеместное проявление Триипостасного Бога в тварном мире: "Бог убо Творец Сам вообрази во всяком сотворении Своем разумети троическую ипостась"[13]) и других произведениях допетровского любомудрия. В XIX-XX веках трехфункциональность проявилась в делении А.С. Хомяковым "географической науки" по верам, государствам и племенам, в трех последовательных "факторах русской жизни" (Церковь, монархия, народ) И. Солоневича.
В этой связи, конечно, нельзя не вспомнить о знаменитой формуле министра народного просвещения графа Сергия Семеновича Уварова (1786-1855) – "Православие. Самодержавие. Народность", которую он впервые сформулировал в 1818 году – в речи, произнесенной на торжественном собрании Главного педагогического института[14]. Этой формуле предстояло стать легендарной. При чем не только потому, что тот, кто ее выразил, впоследствии имел возможность провести свой идеал в жизнь, но и потому, что эта формула стала символом "официоза" как для либеральной, так и для социалистической мысли. Но она реально отражала русский цивилизационный идеал. В Манифесте 14 марта 1848 года читаем: "Древний наш возглас: за веру, царя и Отечество и ныне предскажет нам путь к победе...", и действительно, триединый идеал "Православие. Самодержавие. Народность" "восстановил в русском сознании тот духовный смысл, который закладывался в существование Российского царства еще в XVI веке... Этот идеал восстановил духовную связь России с собственным прошлым, утерянным было в XVIII столетии, и связал настоящее и будущее России с ее духовно-историческими корнями"[15]. Эту работу продолжили М.П. Погодин, С.П. Шевырев и Н.Г. Устрялов.
Подтверждением того, насколько глубоко заложена в русском самосознании эта трехфункциональность, является теократическая теория В.С. Соловьева. Он писал, что "русская идея, исторический долг России требует от нас... трех главных органических единств – Церковь, государство и общество... Восстановить на земле этот верный образ Божественной Троицы – вот в чем русская идея"[16], видимо и не подозревая, что что-то похожее имело место в прошлом. Конечно, неприемлемой составляющей его теории является попытка привести русского царя к целованию туфли римского папы, но как справедливо отмечает А. Л. Дворкин, "насколько же глубинно теократическая идея вошла в сознание русского человека, если даже тот, кто ее отрицал и боролся с ней, неизбежно упирался в нее же?"[17].
То, что Леонтьев писал о трех служениях, проявляющих себя в любой цивилизации, – духовном, культурном и государственном, – важно как для понимания того, что он считал определяющим для русской цивилизации, так и для понимания личности самого Леонтьева. Сегодня леонтьевское наследие активно изучается представителями самых разных служений. Однако при этом налицо не только разобщенность, но и явное недопонимание как между различными стратами нашего общества (духовенством и государственниками, духовенством и представителями культуры), так и внутри конкретных страт (высокомерная "местечковость" мышления ярко выражена у историков, философов и филологов, нередко вовсе не желающих сотрудничать с учеными иной специализации и игнорирующих их исследования). Константин Леонтьев, напротив, совмещал в себе все эти три служения. Достоинство его наследия как раз и заключается в том, что, с одной стороны, в личности мыслителя существовала гармония духовного, культурного и государственного служения, а с другой стороны, присутствовала иерархия ценностей, и верхнее место в ней занимала вера.
На религиозность Леонтьева пристальное внимание обратил такой известный представитель русской эмиграции, как архимандрит Константин (Зайцев). Он писал: "Перед нами единственный... в истории литературы пример длительного светского писательства, духовно окормляемого высоким, непререкаемым церковным авторитетом... Несомненно и то, что направленность воли, находящая свое выражение в писательстве Леонтьева, признавалась старцами правильной и встречала их полное и одобрение, и даже ободрение – в отличие, например, от отношения их к писательству Владимира Соловьева и даже Достоевского"[18].
Историософ Е.Л. Шифферс (1934-1997) определял леонтьевскую гениальность в тесной связи с его послушанием преподобному Амвросию Оптинскому: "Пушкин описал красоту русского мировидения в художественной целостности, улавливая во вдохновении светлое безмолвие старца Серафима [Саровского], монах Климент попытался осуществить эту красоту русского мировидения в "эстетике жизни": он нашел старца во плоти и радостно положил пред стопы его свои сочинения... Вот как бы Пушкин встретился со старцем Серафимом, и, радостно обретя красоту своего Пимена во плоти, склонился перед ним – это Леонтьев перед старцем Амвросием. Да, Пушкин, ставший монахом, – таково измерение Константина Николаевича Леонтьева, настоящего русского"[19].
Леонтьев – блестящий мастер большой и малой прозаической формы. Это вполне обнаружило издание леонтьевского художественного цикла "Из жизни христиан в Турции". Неудивительно поэтому, что Лев Толстой, узнав в художественных произведениях Леонтьева что-то такое, чего так не хватало русской литературе второй половины XIX века, но было присуще ей в первой половине столетия, как-то спросил его: "Отчего меня не коробит только от ваших повестей – а самые лучшие авторы наши чем-то претят?"[20].
Сергий Дурылин, (известный литературовед и театровед, рукоположенный в 1920 году в священнический сан, но служивший лишь до ареста в 1922 году) сравнивал прозу Леонтьева с такими пушкинскими произведениями, как "Стамбул гяуры нынче славят" и "Подражание арабскому", отмечая, что они "имеют только одну параллель в русской литературе – "Пембе", "Хризо", "Хамид и Маноли" и другие восточные повести К. Леонтьева: та же свобода, та же прекрасная ясность, тот же подлинный, великий, прекрасный мусульманский Восток". Нельзя не отметить, что параллель Пушкин-Леонтьев постоянна среди почитателей наследия Константина Николаевича: к ней обращалась Т. Глушкова, а Е.Л. Шифферс отмечал, что Леонтьев гениален не только "как политический писатель и ученый монах"; язык его сочинений, "особенно письма и политические открытия, равногениален Пушкину"[21]. Сергий Дурылин, отзываясь о леонтьевской мысли, соглашался с В.А. Тернавцевым в том, что "Леонтьев – это Лермонтов русской философии"[22]. Н. Ганина также пишет о том, что "в русской прозе после Пушкина и Лермонтова ему нет равных..."[23].
Примечательно, что эстетически прекрасные произведения Леонтьева были для многих и своего рода практическим пособием. Он основывал почти все свои художественные образы на реальных характерах и особенностях жизни на православном Востоке. Эта его особенность не раз была отмечена другими профессиональными дипломатами. Так, барон А.Г. Жомини "из 200 консульских донесений меньше понял политическое настроение греческой среды в 1870-х годах, чем из одной "Аспазии [Ламприди]""[24], а М.К. Ону, бывший в течение двенадцати лет российским посланником в Греции, писал Леонтьеву по поводу его "Одиссея": "Говорили о Вас... с А.И. Нелидовым, и он соглашался со мною, что даже политически Вы оказались дальновиднее нынешних государственных людей наших"[25]. Леонтьев понимал это, когда писал о себе как о человеке, подготовленном "долгою политическою деятельностью в среде восточных христиан", привычном и к "политической практике, и к пониманию общегосударственных вопросов"[26]. Неудивительно поэтому, что 1 июня 2006 года на здании генерального консульства России в Стамбуле министр иностранных дел России С.В. Лавров открыл мемориальную доску, посвященную Леонтьеву.
Русский монах, писатель, ученый и дипломат К.Н. Леонтьев всем своим наследием призывает нас к объединению разных служений отечественного общества, радеющих за самобытность русской цивилизации.
[1] Платон. Государство // Платон. Собрание сочинений: В 3-х т. М., 1971. Т. 3 (1). С. 441.
[2] Леонтьев К.Н. Владимир Соловьев против Данилевского // Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: Философская и политическая публицистика. Духовная проза (1872-1891) / Общ. ред., сост. и комм. Г.Б. Кремнева; вступ. ст. и комм. В.И. Косика. М., 1996. С. 473-474.
[3] А. Александров // Русский вестник. 1892. N 4. С. 266-268.
[4] Цит. по: Катаев Н. О священном венчании и помазании царей на царство. СПб., 1847. С. 21-22.
[5] Жития святых, на русском языке изложенные по руководству Четьих-Миней святителя Димитрия Ростовского: В 12-и кн. (Репринт). М., 1906. Кн. 4. С. 689, 704-715.
[6] Цит. по: Сокольский В. О характере и значении "Эпанагоги" // Византийский временник. СПб., 1894. N 1. С. 29.
[7] Леонтьев К.Н. Владимир Соловьев против Данилевского. С. 471, 479.
[8] Dumezil G. Mythe et epopee. I. P., 1995. P. 74.
[9] Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада / Общ. ред. Ю.Л. Бессмертного, послеслов. А.Я. Гуревича. М., 1992. С. 239; Ле Гофф Ж. Людовик IX Святой. М., 2001. С. 484.
[10] Dumezil G. Mythe et epopee. I. P., 1995. P. 49.
[11] Дюмезиль Ж. Осетинский эпос и мифология. М., 1976. С. 161.
[12] Кобищанов Ю. Африканские системы письма // Африка еще не открыта. М., 1967. С. 180.
[13] Еразм [Прегрешный], инок. О Троице // Попов А.Н. Книга Еразма о Святой Троице // Чтения Общества истории и древности российских. 1880. Кн. 4.
[14] Уваров С.С. Речь президента Академии наук, попечителя Санкт-Петербургского учебного округа в торжественном собрании Главного педагогического института 22 марта 1818 года. СПб., 1818. С. 53.
[15] Перевезенцев С.В. Россия. Великая судьба. М., 2006. С. 516.
[16] Соловьев В. С. Русская идея // Соловьев В.С. Сочинения: В 2-х т. М., 1996. Т. 2. С. 246.
[17] Дворкин А.Л. Идея Вселенской теократии в поздней Византии // Дворкин А.Л. Иван Грозный как религиозный тип. Нижний Новгород, 2005. С. 247.
[18] Кирилл (Зайцев), священник. Любовь и страх (Памяти Константина Леонтьева) // К.Н. Леонтьев: Pro et contra. Антология: В 2-х кн. Кн. 2: Личность и творчество Константина Леонтьева в оценке русских мыслителей и исследователей после 1917 г. СПб., 1995. С. 210.
[19] Шифферс Е.Л. Аргушти. I. О поведении царей // Кремнев Г.Н. Личный архив.
[20] Леонтьев К.Н. Полное собрание сочинений и писем: В 12-и т. Т. 3: Произведения 1864-1876 гг. СПб., 2001. С. 716.
[21] Шифферс Е.Л. Аргушти. I: О поведении царей.
[22] Дурылин С.Н. В своем углу / Сост. и прим. В.Н Топоровой, пред. Г.Н. Померанцевой. М., 2006. С. 134, 204, 350, 739.
[23] Ганина Н. "Из жизни христиан в Турции": "Восточные повести" К.Н. Леонтьева. Цит. по: http:// www.pravaya.ru.
[24] Леонтьев К.Н. Полное собрание сочинений... Т. 3. С. 744.
[25] Леонтьев К.Н. Полное собрание сочинений... Т. 4: Одиссей Полихрониадес. СПб., 2002. С. 1029.
[26] Леонтьев К.Н. Кто правее? // Леонтьев К.Н. Восток, Россия и славянство. С. 668.
Источник: Православие. ру
