Византийское христианство глазами дадаиста

Художественный авангард и христианское богословие – сближение не такое уж неожиданное в прошлом веке", – утверждает священник Александр Задорнов, делясь с читателем своими размышлениями над жизнеописаниями преподобных Иоанна Лествичника, Симеона Столпника и Дионисия Ареопагита, вышедшими из под пера одного из основоположников дадаизма Хуго Балла.

Рец. на Хуго Балл. Византийское христианство. СПб., "Владимир Даль", 2008. – 384 с. ISBN 978-5-93615-058-6

Книга "Византийское христианство" (1923), по замыслу автора, должна была составить первый том намеченных трудов об отцах церкви. Её герои – Иоанн Лествичник, Симеон Столпник и Дионисий Ареопагит (Издательская аннотация).

Появление этой книги сегодня – сюрприз, граничащий с роскошью. В то время, когда на русский не переведена ещё основная немецкоязычная литература по "Ареопагитикам", выпустить работу Балла означает проявить изрядную издательскую смелость. Связано это, прежде всего, с личностью автора, стоявшего у истоков самого дадаизма. Автор предисловия к этому изданию проводит занятную аналогию: "Это как если бы Хлебников, отложив "будетлянство", занялся бы вдруг исследованием трудов и дней Сергия Радонежского или Нила Сорского" (С. 6). Впрочем, сравнение не столь уж фантастичное, если учесть, что по одной из версий в этимологии названия течения "дада" кроится сокращение от имени св. Дионисия Ареопагита.

Художественный авангард и христианское богословие – сближение не такое уж неожиданное в прошлом веке. Сбежавшие от всеевропейской воинской повинности Первой мировой в нейтральной Швейцарию, французские и немецкие художники ищут выход между неумеренным оптимизмом начала века и безысходностью нарождающегося "потерянного поколения". Недаром третий путь, предложенный посетителями цюрихского кабаре "Вольтер", Маяковский назовёт "всеутверждающим и всеотрицающим". Отрицались мёртвые формы, доставшиеся от буржуазной культуры XIX века, утверждалось всё, что способствовало бы рождению нового человека – от большевизма до мистицизма.

"Дада, – говорит по этому поводу Петер Слотердайк – по сути своей не течение в искусстве и не течение в антиискусстве, а радикальная "философская акция". Он развивает искусство воинствующей иронии". Одной из таких "акций" были антицерковные выходки Иоганнеса Баадера, приведшие к его высылке из Германии. Другой акцией стали книги Хуго Балла (Hugo Ball, 1886 – 1927), друга Германа Гессе, Карла Шмитта и Тристана Тцары, лидера дадаизма.

Общность происхождения из мира религиозного и потрясённость войною отметит Гессе в некрологе Баллу как родственные черты, объединяющие его со столь рано ушедшим другом. Тот же в последней своей книге-автобиографии Die Flucht aus der Zeit назовёт Гессе самым близким себе по мироощущению человеком.

Это признание – известное предостережение читателю "Византийского христианства" Балла. Не только в том смысле, что книгу эту следует рассматривать как очередной вариант европейского паломничества в страну Востока. Текст Балла как раз таки лишён той разжиженности, что порой сопровождают подобные опыты. Напротив, хотя и невозможно не отметить его сходства с эссе Честертона о Франциске Ассизском и Аквинате, Балл далек от скучного морализаторства английского писателя. Его жизнеописание свв. Иоанна Лествичника и Симеона Столпника достаточно плотно и адекватно своему предмету. Более того, оно не носит и следа принадлежности автора авангардному художественному проекту (и это если учесть, что сделал с тем же жизнеописанием преп. Симеона Бунюэль).

В центральном очерке книге, посвящённом "Ареопагитикам", Балл объединяет свой художественный дар с поистине феноменальным проникновением в описываемую реальность. И неважно, что пользуется он авторитетными для XIX столетия, но ныне устаревшими трудами Коха и Штиглмайра. Даже в этом отношении Балл близок не к тезису последних о полной зависимости трактатов корпуса от прокловской диалектики, но скорее предвосхищает тезис Сафре о генетической связи формы этих текстов, но не их содержания. Гораздо более, нежели афинский неоплатонизм, Баллу интересны "Ареопагитики" как антигностическая стратегия.

В этом пункте для Балла – не только оригинальность корпуса, но и вообще переход от античности к средневековью. Здесь же видится и причина связи Плотина, Прокла и Ареопагита – все они выступают союзниками по антигностическому фронту. Балл иногда излишне суров к гностицизму, находя его в трудах Климента Александрийского и, конечно же, Оригена. "Тем не менее, – пишет автор, – гностицизм продолжал существовать в христианском монашестве – том монашестве, которое появилось на исторической сцене в IV в., и на формирование которого самое большое влияние оказали Климент и апостол Павел" (С. 201).

Именно борьбой с гностицизмом I века объясняет Балл авторскую фикцию корпуса. Для автора это вполне естественно – в своих трудах "Дионисий" представляет себя тем "Ареопагитом", о котором упоминается в Деяниях апостолов. Исторический Ареопагит разводится Баллом с персонажем св. ап. Луки. Последний для него – архонт-басилей дионисийских мистерий, побеждённый ап. Павлом как пневматиком религии, в основе которой лежит распятие. Это и есть разрешение извечного противостояния Иерусалима и Афин.

В трудах Ареопагита Баллу слышится отголоски Элевсинских мистерий, их экстатического словаря, в том числе и лексикон мага Телестика, а "Послание к Поликарпу" – вообще автобиографическое свидетельство о выучке в египетском храмовом городе Гелиополисе. Здесь Балл и критикует тех же Коха и Штиглмайра, ведь принимая их точку зрения, "мы упускаем из виду, что Дионисий постигал идеологию этого круга для того, чтобы лучше ему противостоять, и что, с другой стороны, упомянутые неоплатоники (Ямвлих, Прокл) сами опирались на более древнюю традицию ... Именно им Дионисий и объявляет войну: ту войну, в ходе которой астральная магия всех времён низвергается со своих царственных высот и характеризуется как некая форма невежества" (С. 222).

Согласитесь, последняя фраза в устах дадаиста и друга Германа Гессе дорогого стоит.