Великий церковный "неспециалист"

Умер Солженицын. За прошедшие сутки-двое уже все рассказали, какой он был великий писатель и гражданин. (И это правда.) На одной известной радиостанции опросили людей – оказалось, что почти все Солженицына читали тайно, ночью и под одеялом, а некоторые читали в школе или в интернете. Автор этих строк – промежуточный вариант – прочел Солженицына впервые в начале-середине 90-х, никогда Солженицына живьем не видел, но хочет затронуть одну тему, к которой еще не очень многие обращались в эти дни: Солженицын и Русская православная церковь.

Отношения эти были довольно сложные. Великий русский писатель никогда не скрывал своей веры. В годы гонений на религию он писал художественные произведения, рассказывающие о тяжелой судьбе верующих в Советском Союзе (рассказ "Пасхальный крестный ход"); довольно широко было известно и Великопостное письмо патриарху Пимену, в котором Солженицын просил тогдашнего предстоятеля РПЦ МП вступиться за Церковь. (Это письмо вызвало переписку Александра Солженицына с известным православным священником отцом Сергием Желудковым.) Затем были короткие встречи с протопресвитером Александром Шмеманом, о которых последний упоминал в своих дневниках, выступления перед представителями Русской православной церкви За границей, а уже в 90-х годах Солженицын участвовал в Рождественских чтениях. Все это очень разные тексты, но их объединяет одна особенность – боль за Церковь, которая для Солженицына была во многом силой, способной возродить Россию. При этом писатель не идеализировал РПЦ МП, он видел ее проблемы и пытался найти пути выхода из кризиса.

Одна из главных тем, которая всегда волновала писателя, была тема церковно-государственных отношений. К проблеме Церкви в советское время мы еще вернемся, а пока отметим, что Солженицын совсем не идеализировал и дореволюционную практику, сложившуюся в этой сфере. В 1996 году на Рождественских чтениях писатель произнес фразу, над которой стоит задуматься нашим современникам, рассказывающим о золотом веке монархии в России: "Под имперской дланью правительства, пригнетенно теряя свою независимость и свой духовный авторитет, наша Церковь вслед за потерей большей части образованного класса стала в конце XIX века и в начале XX терять верующих в самой цельной и преданной части народа – в крестьянстве, в селе, не говоря уже о простонародье городском. Это нравственное отпадение уже тогда открылось внимательным взорам, а с приходом революционных лет оно стало питательной почвой, поставщиком кадров молодежи, так потребных революционерам для их разрушительных действий".

Александр Солженицын также говорил о том, что православная Церковь иногда была и остается слишком пассивной в тех ситуациях, когда требуется ее реакция. Он с горечью отмечал, что до октябрьского переворота у православных было только два способа оценки происходящего: "молебен" и "панихида". Убили царя или Столыпина – служим панихиду. Родился наследник престола – молебен. По мнению писателя, такая пассивность была выгодна и царским, и советским властям, которые больше всего опасались социальной активности Церкви. К этим словам хорошо бы прислушаться и в наши дни, когда представители Церкви то освящают ядерное оружие, то почти никак не реагируют на действительно важные события в жизни страны. По мнению Александра Солженицына, священнослужители должны были иметь право быть избранными. Писатель считал благотворным присутствие духовенства в дореволюционной Думе. Очевидно, что такая позиция Солженицына была продиктована желанием повысить авторитет и влияние православия в обществе, но история последних лет знает только один крайне неудачный пример присутствия клирика РПЦ МП в Думе (речь идет о бывшем священнике Глебе Якунине), так что к этой идее русского писателя следует относиться с большой осторожностью.

Что же касается вопроса о том, как в наши дни православная Церковь должна строить отношения с властью, то здесь Солженицын призывал соблюдать некоторую дистанцию и осторожность: "Но насколько вообще следует Церкви держаться за государственную руку и поддержку? Это и в самые благоносные времена не усиляет духа Церкви – и безусловно ослабляет ее позиции в глазах народа, особенно неверующей части его". Иными словами, Александр Солженицын в середине 90-х годов прошлого века обозначил те проблемы, с которыми церковная иерархия сталкивается сегодня. Мы уже писали о том, что диомидовщина есть карикатурный, очень экзальтированный ответ на существующее в наши дни слишком тесное внешнее сближение церковной иерархии и видных политиков, чиновников и бизнесменов. Солженицын в своих произведениях не раз отмечал, что такое внешнее огосударствление Церкви отчасти привело к революции (государственное православие так и не смогло быстро приспособиться к новым условиям, возникшим после октябрьского переворота, что во многом ужесточило церковную трагедию начала ХХ века), отчасти способствовало недопустимым компромиссам по отношению к власти (об этом Солженицын говорил в Великопостном письме к патриарху Пимену). При этом писатель подчеркивал, что отделение Церкви от государства не означает отделения Церкви от общества, и призывал политиков придерживаться в своем служении христианской системы ценностей. Солженицын был также сторонником непопулярного ныне тезиса о том, что Россия по своим истокам, менталитету и культурным корням была и остается православной страной. В 90-е годы (да и сейчас) такое заявление требовало определенного мужества, которого Солженицыну, конечно, было не занимать.

Интересно отметить еще и то обстоятельство, что писатель практически никак не высказывался о современном положении Церкви, хотя и не терял с ней связи. Пять лет назад он обратился к патриарху Алексию II с просьбой похоронить его в Донском монастыре в Москве, что и было исполнено в среду 6 августа. О чем свидетельствовало это молчание? Когда имеешь дело с личностью масштаба Солженицына, язык не поворачивается сказать "ни о чем". В то же время, чтобы не гадать на кофейной гуще, придется оставить этот вопрос без ответа. Известно только, что Александр Исаевич почти никогда не высказывался и не писал дважды одного и того же, так что можно думать, что ответ на этот вопрос уже был дан в текстах писателя.

Теперь мы должны вернуться в далекий уже 1972 год и поговорить о письме Солженицына патриарху Пимену. Центральной темой этого документа были отношения Церкви и государства в условиях несвободы, а также поведение предстоятеля РПЦ МП в этой ситуации, а точнее – его молчание. В частности, он писал об официальных посланиях патриарха и епископов: "Почему так традиционно безмятежны послания, нисходящие к нам с церковных вершин? Почему так благодушны все церковные документы, будто они издаются среди христианнейшего народа? От одного безмятежного послания к другому, в один ненастный год не отпадет ли нужда писать их вовсе: их будет не к кому обратить, не останется паствы, кроме патриаршей канцелярии". Несмотря на то, что речь идет о 70-х годах прошлого века, стиль официальных документов и обращений практически не изменился. Иногда указывают на отдельные недостатки, но в целом сейчас говорят о массовом церковном возрождении (размеры которого, о чем также писал Солженицын, сильно преувеличены).

Далее писатель вспоминает несколько известных случаев церковного диссидентства в 60-70-е годы ХХ века (например, письмо священников Якунина и Эшлимана патриарху Алексию I, в котором также поднимались проблемы повседневной жизни верующих в СССР) и считает неадекватной реакцию Церкви на эти выступления. Писатель также с горечью говорит о том, что Церковь вынуждена жертвовать большие деньги во всякие фонды, а не восстанавливать храмы. Завершается послание патриарху Пимену призывом "жить не по лжи".

На этот текст Солженицына откликнулся отец Сергий Желудков – священник и подвижник, живший в те времена на мизерную пенсию и писавший книги "Почему я христианин", "Общая исповедь", "Литургические заметки". Это тоже был уникальный человек, пытавшийся преобразить Церковь в условиях несвободы. Отец Сергий, правда, больше занимался внутренними проблемами православия и предлагал улучшить отношения к людям со стороны духовенства и задуматься над возможностью проведения некоторых литургических реформ. Отец Сергий упрекнул Солженицына в том, что патриарх не может в принципе ответить на его письмо, поскольку у него связаны руки: "Полная правда заключается в том, что легальная организация не может быть островом свободы в нашем строгоединообразноорганизованном обществе" Отец Сергий также говорит о том, что церковной организации многое не позволено, а потому упреки писателя были направлены человеку, который сам является заложником ситуации. Вообще, на это письмо Солженицына были разные отклики. Патриарх Пимен с грустной улыбкой заочно предложил писателю "побыть денька два на его месте"; священники в СССР были настроены, скорее, отрицательно, поскольку такое письмо – удар ниже пояса в отношении патриарха; представители интеллигенции могли возмущаться тем, что в России живут не только православные, а письмо Солженицына направлено в защиту Церкви. Были и положительные отзывы людей, которые откликнулись на призыв писателя "жить не по лжи" (письмо Солженицына передавали "голоса") и стали воспитывать детей в традиционной христианской культуре. Одним словом, то Великопостное послание писателя, как и многие другие его тексты, было документом ярким, неоднозначным, но крайне нужным для общества.

Если же говорить о том, как сам Солженицын определял свое место в Церкви, то стоит обратиться к дневниковым записям протопресвитера Александра Шмемана, в которых священник передает слова писателя о том, что ему надо "по-настоящему воцерковиться", а пока его вера, скорее, нутряная. Сам же Солженицын неоднократно подчеркивал, что он не специалист в церковных вопросах и просто делится своими размышлениями и раздумьями по поводу той роли, которую должна занимать Церковь в обществе и сердце человека.

Сейчас этот великий "неспециалист" умер, и о Церкви вновь станут говорить только специалисты с обеих сторон, но очень будет не хватать человека, чей голос и чье мнение пользовались не просто авторитетом (Солженицын не был иконой, и с некоторыми его взглядами можно спорить), а слушались со вниманием, поскольку это говорил человек, у которого были внутренние, цельные, для кого-то, может быть, противоречивые установки, которые он выстрадал и пронес через всю свою жизнь.