1 апреля на 82 году жизни умерла Наталья Леонидовна Трауберг. Переводчик с английского, французского, испанского, португальского, итальянского, в эти дни, говоря о ней, неизменно звучит: "Она подарила нам Честертона и Льюиса".
Наталья Леонидовна успевала удивительно много: входила в редсовет журнала "Иностранная литература", была членом правления Российского библейского общества и Честертоновского института (Великобритания). Преподавала в Библейско-богословском Институте имени Святого Апостола Андрея, вела радиопередачи на религиозно-общественном канале "София".
Писательница Людмила Улицкая говорила о проделанной работе Натальи Леонидовны: "Когда же я представляю себе тот объем христианской культуры, которая благодаря Наталье Леонидовне Трауберг была перенесена на нашу почву, начиная с 50-х годов, я испытываю сильное беспокойство: обыкновенному смертному такое не под силу".
Умерла – так ошибочно началась эта заметка. Она жива, потому что у Бога все живы. И она жива, потому что многие поколения будут узнавать лучшие произведения мировой классики именно ее незаметным, кропотливым и неустанным трудом.
Иван Семенов , ведущий программы "Диалог" на Российском информационном канале "Вести" и рубрики "Диалог" в журнале о православной жизни "Нескучный сад, вспоминает: "В последний раз мы с ней разговаривали по телефону где-то месяца 2 назад. Она уже не вставала с постели. Я просил ее стать поручителем нашего SOS-MILOSERDIЯ.
Она не сразу поняла, что я прошу только имя ее на страничку поставить. Говорит: "Конечно, конечно, Ванечка! Я вот сейчас деньги за книжку получу и сразу с оказией вам пришлю!.."
От нее было очень трудно уйти. Физически выйти из квартиры. Надо было не выпустить собак, во множестве вившихся под ногами, тершихся у дверей и смеявшихся тебе в лицо. Как-то они там остались?
Она брала благословение – даже у не очень знакомого священника – с невиданным ныне благоговением. И я абсолютно точно знаю, что вот так, с радостью, надеждой и страхом во взоре она стоит сейчас перед Тем, к Кому шла всю жизнь. Будем молиться о ней – и я так же точно знаю, что она будет молиться о нас.
Но этот, дольний, здесь оставшийся мир стал, конечно, вчера гораздо злее. Одним праведником здесь стало меньше."
Мы выбрали некоторые яркие фрагменты из интервью и воспоминаний Натальи Леонидовны/
О трудных временах
(Из журнала "Неприкосновенный запас")
- – В начале 50-х годов во время кампании по борьбе с космополитизмом ваш отец был объявлен космополитом, вас выгнали с работы. Как вы переживали то трудное время?
- – Я сидела дома, была в отчаянии. Меня не взяли никуда, даже преподавать в школу. И опять меня спас Честертон: тогда я прочитала роман "Перелетный кабак". Это поразительная книжка, по-моему, самая лучшая антиутопия. Читая, я дошла до стихов, которые через много лет перевел Тоша Якобсон. В его переводе они звучат так:
В городе, огороженном непроходимой тьмой,
спрашивают в парламенте,
кто собрался домой.
Никто не отвечает.
Дом не по пути.
Да все перемерли,
и домой некому идти.
Но люди еще проснутся,
они искупят вину.
Ибо жалеет Господь
свою больную страну.
Умерший и воскресший, хочешь домой.
Душу свою вознесший,
Хочешь домой.
Ноги изранишь,
силы истратишь,
сердце разобьешь.
И тело твое будет пробито,
но до дома дойдешь.
Оковы спадут сквозь годы.
Кто еще хочет свободы?
Кто еще хочет победы?
Идите домой!
Я не могу вам передать, что со мной произошло, когда я прочла эти строки. И сейчас, когда я вспоминаю те годы, начало 1951 года представляется мне кромешной ночью, тогда со мной не здоровалось полгорода. Кто-то сказал, что голос Честертона подобен зову боевой трубы. Правда, военные уподобления не очень подходят для христиан. Но это был тот самый случай: прочтя эти стихи, я будто бы очнулась от страшного сна и ожила. Поняв, что Честертон – – самый главный, я в него буквально "вцепилась".
О вере
Из интервью журналу "Фома"
– Я часто об этом рассказываю, и это очень важно, потому что мой путь к вере – одновременно и типичен, и нетипичен для моего поколения. Я родилась в 1928 году. У меня резко различались деды и родители. О своих еврейских дедах и бабушках говорить не буду, потому что они были неверующими. Они были очень хорошими людьми, но если в глубине души вера у них еще жила, то внешне это никак не отражалось. Мой дед приехал из Одессы в Санкт-Петербург за несколько лет до революции, или, как он говорил, "до беспорядков". Чтобы получить право жительства, ему пришлось креститься, и он принял крещение в реформатской Церкви. Но семья у них была совершенно не религиозная.
А вот мамина родня была очень верующая, православная, и они меня крестили в младенчестве. Мама и папа где-то бегали, а я была на руках у бабушки, у прабабушки – она тогда еще была жива – и у няни, которая воспитала не только меня, но и мою маму, и мою тетю. Они трое и воспитывали меня в вере, водили в церковь. Причем тогда водили-то многих, но часто это бывало лишь формальностью, а в моем случае все было очень серьезно. Они воспитывали меня, как считали нужным, читали мне то, что считали нужным, проповедовали и учили очень хорошим вещам. Уже лет в шесть я и представить не могла, как это можно – не уступать более слабым. Сравните с тем, как сейчас бывает, пятнадцатилетние подростки идут к причастию, расталкивая всех – как же, они ведь дети, их нужно пропустить первыми! Я такого и в страшном сне не могла представить. Нормой было уступать, помогать, делиться...
Сейчас я понимаю, что это было самым настоящим чудом – то, что моим бабушкам удалось воспитывать меня так, как они считали нужным, невзирая на эпоху за окном. Они давали мне ровно те книжки, которые полагали правильными – из своего детства, из маминого детства. Когда я потом читала журналы "Костер", "Пионер" или Аркадия Гайдара – то я просто заболевала от этого. Правда, значительно позже я поняла, что Гайдар-то как раз был хорошим писателем, искренне во всей этой идеологии убежденным, талантливым и глубоко несчастным. Но тогда я заболевала, сталкиваясь – пускай не в жизни, а на страницах книг – с жестокостью. Вот как они, мои бабушки, смогли в тридцатых годах внушить ребенку, что жестокость – это ужасно, богомерзко, что Бог ее запретил?
Потом, конечно, начались всякие странности. Не думайте, что они воспитывали меня в том духе, что, мол, вокруг тебя плохие детки, неверующие, а ты верующая. Ничуть! Настолько, что когда дедушка, мамин отец – в то время уже "лишенец", говорил: "Как же она поступит в пионеры, это же такой ужас: Павлик Морозов и так далее!" – то няня сказала ему (своему бывшему барину, между прочим, она это помнила): "Ну как же так, Николай Николаевич, что же Вы хотите – чтобы Наташа вышла и сказала: вы, пионерчики, плохие, а я хорошая? Не по-христиански это. Пусть идет в пионерчики. Если мы ее не сумели воспитать за восемь лет, то больше уже ничего сделать не сможем. А обижать пионерчиков нельзя". Что при этом думал дедушка, я не знаю, а бабушка – человек достаточно строгий и к себе, и к другим, заколебалась.
В итоге я вступила в пионеры и пробыла там три месяца. Видимо, бабушки воспитали меня все же недостаточно, потому что меня тут же одолело честолюбие. Я, как начитанная барышня, была хорошей ученицей, и меня тут же начали выдвигать на руководящие посты: сперва звеньевой, потом председателем совета отряда. Тетя моя, когда об этом узнала, просто каталась от хохота. Я, тишайшая девица – и председатель совета отряда?!
Словом, в десять лет я начала делать политическую карьеру. Ну, и возраст моим честолюбивым искушениям способствовал. В таком возрасте хочется как-то выделиться. Помните, об этом еще блаженный Августин в "Исповеди" писал. Он-то, правда, груши крал, будучи уже постарше, в шестнадцать. Но я в свои десять уже успела намечтать: это справедливо, ведь я так хорошо учусь, и теперь меня все будут уважать...
Но не тут-то было! С сентября я заболела так, что вообще уже больше не училась в школе, никогда! С четвертого класса я была на домашнем обучении, и "роман с пионерией" в моей жизни завершился.
В шестнадцать лет я окончила школу. Примерно тогда же рассталась с нянечкой и бабушкой – нянечка скончалась, а бабушка с дедушкой по материнской линии остались на Украине – они туда уехали перед войной, потому что в Ленинграде им оставаться было опасно. Там они пережили оккупацию...
О войне
Из интервью журналу "Фома"
– Во время войны я была в эвакуации, нас увезли в Алма-Ату. Внутреннее состояние у меня было крайне смутное. Может быть, не было какого-то физического страха, ужаса, но мне было очень тяжело и я постоянно молилась. Особенно в первые два года войны – самые тяжелые. То есть наша-то семья не особо бедствовала – стыдно говорить, что мы как-то страдали, когда вокруг люди умирали от голода, тетя моя пережила блокаду... Киношники жили совсем не тяжело, по тем временам – даже беспардонно хорошо. Но я страдала от другого – от того, что люди гибнут, от всей этой жестокости военной. И я молилась, сидела сжавшись, и молилась: чтобы кончилась война, чтобы не преследовали евреев – их, впрочем, все равно преследовали, несмотря на мои молитвы. Но я очень хорошо помню, как в 43-м году я по полночи об этом молилась.
А потом внезапно, к пятнадцати годам, я стала барышней, полюбила стихи, и вообще уже пошла в голове сплошная пена. Словом, опять двадцать пять. То же самое тщеславие. Только теперь уже не председатель отряда... Мне хотелось, чтобы все смотрели мне вслед – хорошенькая ли я, и чтобы я читала стихи, и чтобы нашла прекрасного принца, и так далее. Но такой перелом сделал меня даже в чем-то лучше, потому что до того я была девицей мрачной и полусумасшедшей.
Но от Церкви я совсем отошла. Там, в Алма-Ате, не было никакой церкви. Один раз я церковь видела, где-то безумно далеко, когда умер мой дед по отцовской линии, Захар Давыдович. И мама, которая перед войной уже начинала насчет меня тревожиться – что-то долго девочка ходит в церковь, а ведь большая уже, 10-12 лет, пора бы и перестать, – мама сейчас сама повела меня в церковь. Нашла где-то священника (а тогда это было очень непросто сделать), и отпели Захара Давыдовича, который формально был протестантом, но тогда не обратили на это внимания, это был чисто формальный жест. Мама дедушку любила, уважала... И в Бога он, видимо, все же верил. Это была поздняя осень 1942 года.
Потом мы вернулись в Ленинград, с Украины приехала бабушка, стала жить у нас (дедушка Коля к тому времени уже умер). А я все не хожу в церковь и не хожу... То есть я захожу, плачу себе у косяка, воспаряю духом, занимаюсь средними веками, считаю себя жутко верующей, романтично мечтаю все о тех же принцах на белых конях. По поводу традиционной церковности считаю, что всё это глупости, а я уже это превзошла... Словом, нахожусь в глупом состоянии – этакий романтизм интеллигентов XIX века.
Так прошел у меня весь университетский период. При этом я много читала, многое знала про западную веру, но, как говорят наши западные друзья, "не практиковала", то есть не причащалась и не исповедовалась. То есть считала, что мне не в чем каяться... А я еще ругаю неофитов, с таким-то прошлым: девица, которая тринадцать лет ходила в церковь – и вдруг так!
Лет в 18-20 я влюбилась, считала, что любовь моя – превыше всего. Любовь, как водится, была несчастной, мой избранник был женат. Но я полагала, что любовь выше всех этих условностей, брака и так далее. Это мое состояние заметила даже моя старая учительница французского и спросила: "Натали, а ты в церковь-то ходишь? Как Марья Петровна (бабушка) допускает такое?". Я ответила: "Какая разница, хожу или не хожу, Марья Петровна никогда меня не спрашивает". А Марья Петровна, очень измученная, потерявшая мужа, приспосабливающаяся к тому, что она просто живет в нашей семье, – она не давила на меня. Видимо, просто молилась и ждала.
И тут началась "борьба с космополитизмом". Посадили моих друзей. Меня взяли на работу – не в аспирантуру, как я хотела, но стало уже ясно, что о поступлении туда не может быть и речи. Я просто устроилась на работу в институт. А перед этим у меня были бурные годы: я, как и многие тогда, каялась, что интеллигенция виновата перед народом. Поэтому, пока не посадили моих друзей, я думала, что это "имманентная кара", что мы все виноваты перед народом и теперь ни на что не должны жаловаться. Конечно, описать всё, что делалось у меня в душе, в голове и в прочих местах, я не могу.
И вот тут-то все и случилось. Меня выгнали с работы, причем с диким позором, история вышла совершенно кафкианская – при том, что очень много хороших людей жалело меня, помогало. И верующих, и неверующих. Бабушка обо мне молилась. И зимой после того, как меня выгнали (мне тогда было уже 22 года), в обледеневшем городе, где уже половина людей не общается с нами, где не сегодня завтра могут посадить папу, как "космополита" – вот тогда я вновь вернулась в Церковь, уверовала как тогда, в шесть лет. Бабушка была очень обрадована, а родители... ну что тут сказать? Нарушать пятую заповедь не хочется, я их очень люблю... но у нас с ними были очень большие расхождения. Папа, пока был очень занят, не особо обращал внимания на мою религиозность. Ну, растет дочь сумасшедшей – и ладно. Но мама встревожилась – она говорила папе, что дочь сумасшедшая настолько, что надо что-то делать. Но папа всерьез этим не озаботился, он и так был сломлен всем происходящим, и надо сказать, что последние шесть лет своей долгой жизни – а он прожил 89 лет – он провел как Иов на гноище. Разрывал одежды, говорил о том, как страшно он жил, очень глубоко каялся.
Но вернемся в те годы. Когда мне было 25 лет, мама пошла на решительный шаг. Она привела Вольфа Мессинга, чтобы меня отучить от Церкви. Мы тогда переехали в Москву, и мама как-то разыскала Мессинга и пригласила его к нам в гости. Это было почти невозможно – но ей это удалось. Мама вообще была очень энергичной и умела добиваться своих целей. Из последних сил она спасала свою дочь – во всяком случае, так она искренне верила.
И вот Мессинг к нам пришел, я сижу молюсь, дрожу. И Мессинг сказал маме: "Во-первых, это невозможно, а во-вторых, будь это возможным, я никогда бы не стал этого делать".
Ну а дальше уже все шло как шло, что тут рассказывать? Нормальная была религиозная жизнь, только очень уж одинокая – мало тогда было верующих в Москве, хотя и были.
Теперь отвечаю на вопрос, как я восприняла тот день, 22 июня, когда объявили о войне. Для меня этот день каждый год – особый, я выключаюсь из всего, молюсь. А тогда, в 41-м году, я пережила абсолютный ужас. И он продолжался вообще года два. Но в первый день этот страх был совершенно нечеловеческий. Причем страх за всех. Я тогда была уже достаточно эгоистичной тепличной девицей, которая сидела с книжками, уже до каких-то стихов добралась – но тогда, в тот день, у меня раскололось сердце. До сих пор для меня это запретная тема, мне даже само слово "война" тяжело произносить.
И так же хорошо я помню 9 мая 45-го года. 8 мая мама была у актера Черкасова – она дружила с ним и с его женой (надо сказать, что позже, во время "борьбы с космополитизмом" они вели себя замечательно, очень помогали отцу), и ночью позвонила домой – по какому-то западному радио Черкасов услышал, будто уже подписаны бумаги о капитуляции Германии. Я не спала, потом мы целый день ходили по городу с университетскими друзьями в состоянии полного, солнечного счастья.
О языках и переводах
Из интервью "Русскому журналу"
– Вы читаете на испанском, английском, французском, немецком, португальском... Где вы учили все эти языки?
– В детстве у меня были учительницы французского и немецкого. Мама считала, что меня надо воспитывать так же, как ее воспитывали. В 11 лет я поняла, что раз мои любимые книжки ("Маленькие женщины", "Маленькая принцесса") написаны по английски, то я буду читать их в оригинале. А так как я уже знала и французский, и немецкий, то стала читать на английском и к 16-ти легко на нем читала. А учила его уже позже. Какое-то время я не могла получить чисто английский диплом для того, чтобы преподавать в школе, потому что мне не давался англосаксонский. (Когда я училась в университете, то хотела стать медиевистом.) Потом в университете я увлеклась испанским, мы его учили "с нуля". Но любимый язык – английский.
– Помните ли вы момент, когда впервые подумали: "Да, я переводчица!"?
– На третьем курсе я так думала. Мне казалось, что я летаю, но этот полет мне явно померещился. Тогда я переводила множество авторов вплоть до Йейтса и была упоена собой.
– А теперь, если оглянуться назад, – с какого произведения вы состоялись как переводчик?
– Мне нравится переводить, но я никогда не бываю совершенно довольна своей работой.
– Кто ваши любимые авторы? Или это некорректный вопрос, так как вкусы со временем меняются?
– Недавно в Оксфорде меня спросили: "Если бы вам не надо было зарабатывать деньги, кого бы вы переводили?"... Что ж, в таком случае я бы переводила только Вудхауза и Честертона. Это и есть мои любимые авторы.
– Как вам кажется, существуют ли непереводимые произведения?
– Наверное, нет. Просто надо найти переводчика, который способен воспроизвести аналогичную индивидуальную стилистику в пределах иного языка. Другой вопрос – искать такого человека можно очень долго. До 1989 года я думала, что Вудхауз непереводим. (По-русски тогда был доступен оскопленный Вудхауз – перевод, сделанный в 20-е годы.) Жаргонизмы вроде "парни", "круто" или "ты" – в обращении к слуге – выглядели бы попросту вульгарно... Читая Честертона , даже в плохом переводе, не всегда, правда, но видишь, что этот писатель думает что-то хорошее. А у Вудхауза кроме языка ничего нет. У него все сплетено из различных оттенков слов... Но вот в конце 1989-го я взялась за цикл о лорде Эмсворте и его свинье. Переведя рассказ " Лорд Эмсворт и его подружка ", я поняла, что, во-первых, работать с произведениями Вудхауза для меня огромная радость, и, во-вторых, что я с удовольствием пишу и говорю за героев. А что из этого получается – судить читателю.
– Много ли у нас издано произведений, загубленных русским переводом?
– Очень много, и это происходит из-за низкого уровня переводчиков. Сейчас в переводных произведениях часто встречаются плохо построенные и синтаксически слабые фразы, смесь канцелярита с феней... Ну ничего. Теперешнее состояние переводной литературы – цена, которую нам приходится платить за свободу.
О Льюисе
(из интервью журналу "Фома")
– Когда Вы начали переводить Льюиса?
– На Троицу 1972 года я была под Москвой, в Новой Деревне, в храме, где служил отец Александр Мень. После литургии ко мне подошел отец Сергий Желудков, дал маленькую английскую книжечку "The problem of pain" (которую, как потом выяснилось, ему дала Надежда Яковлевна Мандельштам) и попросил посмотреть – стоит ли ее переводить и запускать в самиздат. С такими просьбами насчет зарубежной христианской литературы ко мне периодически обращались. Причем, чаще всего это были сугубо специальные книги, интересные лишь немногим.
Я взяла эту книжечку. Об авторе я совершенно ничего не знала кроме того, что он дружил с Толкином – об этом мне рассказал Владимир Сергеевич Муравьев, первым совместно с Андреем Андреевичем Кистяковским переведший "Властелина Колец". В электричке начала читать – и под конец была в полном восторге. Спустя несколько месяцев я закончила перевод и отдала "Страдание" (так мы назвали книгу) в самиздат. С тех пор мне начали поставлять зарубежные издания Льюиса, и я их переводила. Даже норму себе установила: в год одну его книжку или пятнадцать-двадцать эссе.
– А как Вы узнали, кто такой Клайв Льюис?
– От Владимира Муравьева. Он работал тогда в Библиотеке иностранной литературы, в международном отделе, и у него было достаточно возможностей знакомиться с творчеством западных писателей.
– И как дальше складывалась судьба переводов Льюиса?
– Со временем и другие стали переводить его на русский. В основном, в "самиздатовском" формате. К примеру, были переводы Татьяны Шапошниковой – именно она, кстати, перевела "Письма Баламута", и имя "Баламут" она же придумала (хотя, на мой взгляд, не слишком удачное, вот "Гнусик" – это действительно находка). А в 70-е годы в Ленинграде вышла первая часть "Хроник Нарнии" – "Лев, колдунья и платяной шкаф" в переводе Галины Арсеньевны Островской. В издательстве просто не догадались, что это религиозная сказка.
Но по-настоящему издавать Льюиса у нас начали только в конце 80-х годов. В 1988 году мне позвонил Вячеслав Иванович Кураев (отец диакона Андрея Кураева) – он заведовал редакцией философии в "Политиздате", который тогда трансформировался в издательство "Республика" – и попросил разрешения напечатать Льюиса и Честертона, два томика. Тогда только-только сняли "запрет на религию" и разрешили печатать всё... Откуда он мог узнать о Льюисе? Скорее всего, от своего сына.
Два года я занималась подготовкой переводов к изданию. Надо сказать, это было не так просто – в самиздатовских переводах обнаружилось множество неточностей, ошибок, разночтений, а редакционный план предусматривал очень жесткие сроки, и нам приходилось сидеть ночами. Но мы все же выпустили томик, в который вошло "Просто христианство" и несколько эссе Льюиса, а также томик Честертона – "Вечный человек".
С тех пор в России было множество разных изданий Льюиса. Но самое полное и самое выверенное – это восьмитомное собрание сочинений, первые тома которого вышли в 1998 году, к столетию автора, а последний, восьмой – в 2004 году. Сейчас готовится к изданию его "Аллегория любви" – научный труд, считающийся классикой английской филологии.
– Наталья Леонидовна, а менялось ли Ваше восприятие Льюиса? И если да, то в какую сторону?
– Безусловно, менялось. Чем дальше, тем более я понимала: в нем борются свидетель с ментором. И ментор слишком часто побеждает. Поначалу я этого не замечала, мне казалось, что он прежде всего свидетель истины Христовой, что благодаря его книгам люди кардинально меняются. А потом увидела: не так все просто. Люди читают Льюиса, повторяют его построения – примитивные, если богословские, замечательные, если чисто апологетические, переводящие через порог веры или подводящие к нему... Повторяют... А все остальное у них остается, как было. И оказывается, что служить двум господам очень комфортно и даже приятно... Во всяком случае, Льюис этому не мешает. А вот, к примеру, Честертон – мешает. Но это моя личная оценка, и на ее безусловной правильности я не настаиваю.
Только не поймите меня так, что читать его не надо. Просто начать лучше с других. А читая Льюиса – понимать, что это еще далеко не всё. Льюис воздействует на разум, но воздействие на сердце – куда сильнее.
О Честертоне
Из журнала "Неприкосновенный запас"
- – Наталья Леонидовна, вы были первым переводчиком, открывшим для русского читателя "другого" Честертона – – христианского писателя и мыслителя. A сами вы когда познакомились с таким Честертоном?
- – Когда осенью 1944 года мы вернулись из эвакуации в Питер, я просто ринулась заниматься английским. Мне давал уроки беглый английский коммунист. У моего отца в библиотеке было очень много английских детективов, и мы с моим учителем Ринальдо их читали. Но мне детективы Честертона нравились гораздо меньше, чем романы Aгаты Кристи или Нейо Марш, например. В 1945-м Ринальдо посадили. A в 1946-м я взяла в Публичке "Возвращение Дон-Кихота" Честертона и совершенно влюбилась и в эту книгу, и в ее автора. Мне тогда было восемнадцать лет и я дружила с одним мальчиком, теперь он уважаемый профессор, ученик Ольги Михайловны Фрейденберг. Так вот, мы с ним играли в героев книги Честертона. Мы договорились, что он – – Майкл Фор, а я – – Оливия. Это очень похоже. Там такая барышня кисейная с любовью к старине. A я обожала Средневековье, собиралась быть медиевисткой, а он занимался античностью, культурой майя. Мы тогда по-настоящему полюбили Честертона, но, конечно, совершенно не понимали, что он христианский писатель. Его книги помогли мне пережить жуткое постановление Жданова. Я помню, как плакала, прочитав газету с текстом постановления, но через день успокоилась, потому что мы снова играли в Дон-Кихота. В то время атмосфера в Питере была какая-то оксфордско-сорбоннская. Было такое ощущение, что весь кошмар происходит где-то далеко.
Вечная память рабе Божией Наталье!
Источник: Православие и мир
