В поисках человека

Я познакомилась с Сашей МАНОВЦЕВОЙ в гостях у друзей. Она достала тогда фотокамеру, чтобы снимать веселящихся детей. Не подозревая ни о ее профессии, ни об интересах, я осторожно стала спрашивать, чем она занимается. И шаг за шагом, с каждой новой репликой, наших точек соприкосновения становилось все больше, пока не стало казаться, что мы знаем друг друга вечность.

– Фотография – моя профессия.

– А я в "Фоме" пишу о фотографах.

– Вот это да, "Фома"! Я знаю и люблю этот журнал. У нас многие его в храме читают.

– Да вы что! А куда ходите?

– Всей семьей в Андреевский монастырь в Москве. Давно уже, вслед за отцом, который иногда по воскресеньям читает там лекции...

Оказывается, как мало нужно, чтобы человек был тебе интересен. И дело здесь не в том, что он ходит в храм или читает православный журнал, а скорее в том, что мы дышим одним воздухом, легко, с удовольствием дышим. И воздух этот – наша вера.

Тут встает вопрос, который я десятки раз задавала людям творческим: как вера – не формально-религиозное отношение к миру, а именно глубокая вера в Бога! – соотносится с тем, чем занимаешься? Каждый раз звучат разные слова, они меняются местами, произносятся в разных интонациях, но смысл их один: Всякое дыхание да хвалит Господа! (Пс 150:6).

Итак, фотографии Саши Мановцевой. Готический замок, устремленный ввысь и протыкающий шпилем рябь облаков. Здесь нарушены всякие пропорции, и кажется, что зритель может легко взбежать по лестнице прямо на самое небо. Или сосна, стоящая в арочном проеме, будто заменившая собой утраченную во времени колонну коринфского ордера. Пизанская башня, испанский дворец – картины старой Европы? Нет, сегодняшние подмосковные усадьбы. А вот – большой серый сундук с не раз взломанным замком и надписью красной краской:"Большой театр СССР". Парящие и растворяющиеся в декорациях к Баланчину неземные существа – балерины. А еще – балетные пачки: пронзительно голубые, красные, белые, висящие на вешалках, и море пуговиц. Лица людей. Их много. В каждом образе фотограф находит свой особенный свет, тональность, звучание. Эти лица – счастливые, печальные, задумчивые, открытые, наивные, уставшие – разные. Все живые и неповторимые.

Когда-то Иван Бунин написал: "Ищу я в мире сочетания прекрасного и вечного". Тема сочетания прекрасного и вечного – главная для Мановцевой. Графичные, мощные по содержанию, тонкие по исполнению, ее работы сделаны со вкусом, отчасти с иронией, без лишней восторженности, но не без вдумчивой влюбленности в свои объекты. Ее снимки отличает бережное прикосновение к действительности, исключающее всякого рода банальности. Потому вспоминаются другие слова, сказанные известным православным фотографом Георгием Колосовым: "Мир Божий совершенно чудесен, символичен и насквозь самодостаточен. Но фотография дает к нему такое прикосновение, которое не даст никакое другое искусство".

Саша Мановцева – художник, училась искусствоведению в Варшавском университете, а фотографии – в Лодзинской киношколе. "Поступление в киношколу было моим первым сознательным выбором в жизни. Я, наконец, нашла свое", – вспоминает она. Среди вступительных экзаменов был репортаж: "Обретенное счастье", над которым она долго думала, мечтая удивить всех в Польше чем-то русским. Репортаж не получался, пока Саша не оказалась в селе Красное, где над росписью восстановленного храма трудилась ее знакомая. "Настоятель, узнав, что я фотограф, попросил поснимать крест, который он установил на купол. Я снимала с колокольни, – вспоминает фотограф. – При проявке оказалось, что первый кадр безнадежно испорчен. Из левого нижнего угла ровно к кресту идет банальный любительский блик. Но, выложив остальные кадры, я увидела, что история складывается: блик от земли к кресту в небе, батюшка, забирается на купол; вот он поправляет крест; вот он у креста на фоне облаков". Как говорит Саша, репортаж удался по не зависящим от нее причинам, случайно, но именно он стал пропуском в мир фотографии.

Сегодня Мановцева – востребованный и известный фотограф. Среди ее работ, которые вылились в серьезные выставочные и книжные проекты, – "Большой театр: путешествие в Зазеркалье", "Усадьбы здесь", "Ярмарка "Коньково""...

"Я всегда считала себя студийным фотографом, – рассказывает она. – Мое художественное и искусствоведческое образование заставляет придавать большое значение форме и свету. Поэтому я всегда снимала фактурно, часами, вымучивая каждый кадр, добиваясь того, чтобы свет упал очень точно. "Большой театр" был первым проектом, когда я со своими штативами и камерами вышла из студии и стала делать репортаж. Очень хотелось снять небанально, хотя я и отдавала себе отчет, что не смогу снять так, как умею, – говорит Саша. – В студии я занималась постановочной фотографией, а в Большом нужно было снимать жизнь. Я не люблю "выхваченный" репортаж за то, что это не очень правдиво, за его карикатурность и поверхностность. Поэтому было трудно, но я искала собственный подход к репортажу. Увидела в Большом много красоты. Впрочем, красота ради красоты мне никогда не была близка, хотелось большего. Хотелось показать дух, которым наполнено место. Показать труд, абсолютную влюбленность в театр, интеллигентность всех этих людей, их отношения и вместе с тем их же гротескность; охранников и уборщиц, кошек и репетирующий оркестр, сцену, гримерные. Я совершенно этим заболела. И надо признать, что Большой театр меня изменил. Я не просто прониклась его духом, я думать начала в фотографии, стала допускать роль случайности и снимать живые вещи". Позже для греческого журнала "К" Мановцева сняла репортаж о великом греческом режиссере Ангелопулосе. Он тогда работал в казахском городе Темиртау над фильмом о 50-х годах в СССР. И то, что поначалу было заказом, в очередной раз у Мановцевой превратилось в творческий проект.

Сорокаградусный мороз. Маленький промышленный городок, в котором сохранились кварталы сталинских времен. Все живое. Режиссер собрал весь город и платил массовке колоссальные для этих мест деньги: 20 долларов в день. Как и просили, люди пришли в своей обычной одежде: валенках, пушистых платках и телогрейках. "Получилась толпа 50-х годов на низком бюджете, – вспоминает Саша. – Я снимала три дня. И круглосуточно. Забегала в перерывах отогреть руки в ДК, где грелась и ждала своих сцен массовка: казахи, греки, индусы, русские. Выискивала тех, кто был интересен, а это, как правило, каждый второй, и снимала. Для себя".

На мой вопрос: ищет ли она образ Божий в человеке, за съемку портрета которого берется, фотограф отвечает: "Чтобы произнести такие слова всерьез, надо быть кем-то другим... Например, митрополитом Антонием. Я портреты люблю, потому что я людей люблю. Я вообще начала снимать потому, что влюбляюсь в лица, помню их потом всю жизнь. Имена забываю, фамилии путаю, даты, а лица помню. И бесконечно могу снимать людей. Каждый раз все непохожие, и все какие-то очень свои.

Когда снимаешь человека – обязательно, хоть на секунду, но возникает такое ощущение, что на этом конкретном лице сошелся свет клином. Я очень остро это чувствую по отношению к людям, портретам. И пусть многие мои герои часто не гладенькие и аккуратненькие, и уж тем более совсем не гламурные, а, наоборот, в нелепых каких-то платках, серые от копоти, с неухоженными руками, но они светятся... Самое важное, оказывается, – видеть человека в каждом".