В фильмографии Алексея Гуськова – более 40 актерских работ и около 15 продюсерских. Но, занимаясь ежедневной "профессиональной рутиной", он делает и фильмы, что называется, "для себя", "для души", не всегда надеясь на широкий зрительский отклик. Вот уже девять лет Алексей Гуськов мечтает снять картину о святом благоверном князе Александре Невском. А вот о личном, о своих внутренних переживаниях актер говорит очень неохотно.
"Я" – последняя буква в алфавите"
– Вы регулярно даете интервью, но почему так трудно найти информацию о Вашем мировоззрении?
– Я сознательно стараюсь уходить от любых категорических суждений и обсуждений, а то получается, что публичные люди имеют свое мнение по поводу всего. И где-нибудь в магазине обыватель потом уважительно произносит: "Вы знаете, такой-то артист вот что сказал!". Но ведь это не экономист, не филолог, не философ. Почему, на какую-то, скажем, экономическую тему надо брать его слова на веру и вообще спрашивать его мнение, как у эксперта? Когда меня журналисты по телефону спрашивают: "А что вы думаете о...", обычно отвечаю: "Думать могу что угодно, но писать об этом не стоит, поскольку это мое частное мнение". Сейчас стараюсь привязывать свои публичные выступления к профессиональной деятельности, к работе, уходить от личных вопросов. Я не та фигура, чтобы подробно делиться переживаниями и размышлениями, особенно в том, что касается таких серьезных вещей, как вера. И если что-то позволяю себе сказать, то тысячу раз подчеркиваю: это только мое субъективное видение, ни на что ни в коей мере не претендующее.
Я обычный среднестатистический гражданин России 2009 года, с мамой-пенсионеркой, с детьми, оканчивающими школу и институт. Как и все, я живу в ситуации мирового финансового кризиса и озабочен добыванием денег. Четыре года не работал для телевидения и гордился этим. Но нет, сейчас буду, потому что надо зарабатывать. Кроме этого есть мои, говорю даже не мечты, а – мечты, хотелки, желалки, восторги. И я получаю огромное удовольствие, когда из них что-то получается. Но иногда мне кажется, что получилось что-то важное и хорошее, а для зрителя, с которым я хотел поделиться мыслями, это оказывается ничем, никаким. Это жалко. От этого можно впасть в уныние, в отчаяние, все бросить. Я все время сомневаюсь, правильно ли я считаю, правильно ли делаю. Хотелось бы верить, что в работе у меня есть какой-то духовный внутренний фильтр. Артист так устроен, что должен любить то, что делает. Выбор у него только в начале пути – сказать "нет" или "да". Но с другой стороны ведь трудно представить себе человека, который с утра до вечера делает что-то великое, огромное и всегда исключительно правильное. К себе, к своему творчеству, ко всему в себе надо относиться с легкой иронией. Мама всегда в детстве мне говорила: ""Я" – это последняя буква в алфавите".
– А в детстве никаких встреч с верой, чувства, что Бог есть, не возникало?
– У меня корни староверческие: бабушка с маминой стороны была очень строгой; помню, шлепала по рукам, если пытался сложить пальцы в кукиш. И дома стоят иконы, доставшиеся нам от нее. А по линии папы прадед был регентом, православным церковным человеком. Но, что касается меня, в свое время всю эту наследственность победило пионерское детство.
– Почему, избегая в различных интервью разговоров о себе, Вы много рассказываете о своей семье?
– Потому что семья – это огромная составляющая моей жизни. А жизнь – это в свою очередь цепь поколений, которая не прерывается. Помните рассказ Чехова "Студент"? Студент рассказывает пастушке и ее дочери об отречении апостола Петра. И когда девочка заплакала, все поняли: то, что произошло много столетий назад, отозвалось сейчас в этой девочке. Мне важно осознавать, что мир живет по своим объективным законам, что есть некая бoльшая система координат, чем моя собственная уникальность и желания.
"Чудо все-таки произошло"
– Что повлияло на Ваше решение креститься?
– Я крестился в Киеве, во Владимирском соборе, мне был 31 год. И даже не могу сказать, почему так решил. Вполне возможно это была дань моде. А буквально через месяц поехал по работе в Иерусалим. На теплоходе мы приплыли в Хайфу, а потом отправились в Иерусалим. А дальше я решил, что должен, просто обязан пройти по местам истории Нового Завета. Коллеги не могли меня ждать и я отправился самостоятельно. Прошел по православному району, купил крестик, он до сих пор на мне. Добрался до Гефсиманского сада. Помню, флагшток с российским флагом вызвал у меня чувство гордости за Россию А дальше – очередь. Собственно говоря, как везде, как в магазин. В очереди было много народу, от очень набожных людей до совершенно, казалось бы, случайных. А позднее пришло чувство: Господь принимает нас всех, таких разных...
– То есть тогда в Иерусалиме чуда, которого многие ожидают от поездки, не произошло?
– Мне было 33 года, и в смысле веры я представлял собою абсолютно советское дитя. Меня не водили в детстве за руку в храм. Отец мой был военным летчиком, так что какие здесь могли быть разговоры о религии? И первый институт у меня – Бауманский, с повышенной секретностью, с политэкономией и со всем прочим. А еще в то время батюшки не разгуливали по улицам, не выходил журнал "Фома", не было никаких религиозных передач Хотя какие-то смутные ожидания, что обязательно увижу в Иерусалиме нечто необыденное, неземное, были. Поэтому именно будничность этого города меня в первый раз и потрясла.
Уже потом, размышляя, думал: наверное, вера и должна быть, как чашка чая, то есть – обыденной, естественной в нашей жизни. В идеале хорошо было бы просто верить и всё. Но мы – постсоветские, поэтому и мучаемся сомнениями и вопросами. Кстати, позднее я осознал, что чудо тогда всё-таки произошло. Чудом было, что я приехал, что остался один, что в это сложное время добрался обратно. Та первая поездка до сих пор стоит у меня перед глазами. Второй раз я приехал в Иерусалим специально, с женой Лидой, и я уже мог быть немножко гидом, хотя опять многое открыл для себя. В этом году поеду в третий раз: на гастроли с антрепризным театром.
– Случается, что человек открывает для себя какой-либо монастырь, храм, в котором обнаруживает то, чего ему так не хватало в повседневной жизни. У Вас были подобные открытия?
– Уже десять лет, как я два-три раза в год езжу в Никитский монастырь около Переславля-Залесского. Первый раз оказался там в 1998 году. Не хочу подробно об этом вспоминать и что-то анализировать, но тогда мне было очень нехорошо, много проблем, забот. И товарищ сказал мне: "Садись на машину и поезжай по трассе. Увидишь, как километров через семьдесят словно пузырь какой-то лопнет и Москва отпустит". Я сел и поехал в сторону Ярославля. И совершенно случайно оказался в монастыре. Сейчас его восстановили, а тогда это было печальное зрелище. Вот приехал, зашел, встретил монаха. Спросил: куда это я попал? Он рассказал об этом монастыре, о том, что в нем подвизался преподобный Никита Столпник, поведал, что такое столпничество.
И я стал приезжать туда: когда удается – на службу, когда – нет.
Мы все, к сожалению, не живем сами по себе, а существуем в каком-то раздерганном внешнем мире. Плюс колоссальное информационное пространство: на другом конце земного шара что-то случится, а мы через пятнадцать минут об этом узнаем. И все это не дает возможности человеку побыть с собой. Эту возможность, эти редкие минуты для того, чтобы заглянуть в себя, посмотреть, подумать как раз и дают нам святые места.
Несколько лет назад церковь Благовещения, стоящая рядом с часовней, построенной на месте столпа Никиты Столпника, была в аварийном состоянии. Просили даже не заходить туда, потому что боялись обрушений. Но я все-таки заходил несколько раз перед самым началом реставрационных работ и просто стоял там. Однажды стою, о чем-то думаю, – а может даже ни о чем и не думаю, – а такое внутри спокойствие, умиротворение. И вот тут-то и увидел вдруг красочные фрески, которыми был расписан храм. То есть они словно проступили, стали угадываться...
Можно ли показывать в кино святого?
– Вы действительно хотите снять фильм о святом благоверном князе Александре Невском?
– С 2000 года я два-три раза проводил как ведущий Рождественскую елку в Свято-Даниловом монастыре, на которой присутствовал и ушедший Патриарх Алексий II. Это было замечательно, и дети мои там были, видели Святейшего, получали благословение. Во время первой елки разговор зашел о кино, и я впервые подумал, что было бы здорово снять фильм об Александре Невском. И стал как продюсер заниматься сценариями. Но все почему-то не получалось. Один сценарий даже был написан духовным лицом. Мы вместе ездили в Александро-Невскую Лавру, чего-то ожидали: за плечами уже было пять лет работы. Я подошел к мощам, а потом сказал своему спутнику, что пока не из чего делать картину. Через два года снова стал размышлять, как бы к этой теме подступиться. И, как бы в параллель с этими исканиями, святой благоверный князь Александр Невский стал "Именем России" в одноименном проекте телеканала "Россия". Видимо, не случайно именно сейчас мы вспоминаем о личности этого святого, сыгравшего большую роль в истории нашей страны.
У меня сейчас есть ощущение, что я знаю, как снимать. Ведь в чем сложность? Всегда встанет вопрос: а как это – играть святого, кто будет это делать? На мой взгляд, нельзя показывать святого в кино, нельзя его "играть". Он должен присутствовать в фильме не "визуально", не выходя на внешний план. Конечно, если фильм получится, он, безусловно, не устроит всех. Но искусство тем и прекрасно, что оно субъективно. Пока работа стоит: сейчас все упирается в деньги, точнее, в их отсутствие.
– Почему, на Ваш взгляд, сейчас многие режиссеры обращаются в своих работах к страницам нашей истории? Например, Андрей Эшпай и Павел Лунгин заинтересовались временем Ивана Грозного.
– Нам нужно говорить о нашей истории, снимать и смотреть ее. Мы – вымирающая нация, надо себе признаться в этом. Наши деды, посбивав с церквей кресты, отказались от прошлого. Потом пришла перестройка, и мы снова отказались от прошлого. Мы всё рушим. Такой получается яркий пример для всех – как нельзя. Очень обидно. Ведь наша история – пример духа и доблести. Я говорю о подвигах святых и о военных победах.
– Но вот совсем, казалось бы, недавняя история: Отечественная война новым поколением воспринимается не так болезненно, не так остро, как ее чувствовали еще советские школьники...
– В этом нет ничего страшного. Я тоже не помню Брусиловский прорыв. А дедушка мой помнил и рассказывал. Это нормально. Я вот фильмом "Отец" низко поклонился старшему поколению, которое помню визуально, помню тактильно. А для молодого поколения это картина об отцах и детях. Вообще я не вижу ничего плохого или негативного в современном молодом поколении. Молодежь мне очень нравится. Просто потому что она – молодежь.
Другое дело, что в обществе сейчас нет созидательной идеи. Проходит Год семьи, Год ребенка и так далее. Но мы все равно вымираем... Вера может быть объединяющим звеном. Но дело в том, что нарушена причинно-следственная связь, а потому мне все-таки кажется, что широкое, на всю страну, отмечание церковных праздников на девяносто процентов является данью моде.
Путь, который ты хотел пройти
– Существует мнение, что вера мешает свободе человека...
– Свободе пакостить на улице, что ли? Мне как-то давно задали вопрос: "А как ты живешь?". Я, не задумываясь, ответил: "По долгам и обязанностям". И сам вздрогнул. Человек, который спросил, удивился: "Да ты с ума сошел: это же скучно!". А я больше двадцати лет живу со своей женой, и считаю, что в верности есть своя прелесть. Я не считаю себя несвободным. Библия нам дана, чтобы мы могли соотносить с ней свое поведение – правильно я поступаю или неправильно. Если ты находишься в сомнениях, можешь обратиться к Богу и получишь ответ. Дальше – свобода выбора. Но ты всегда четко будешь понимать, с белыми ты или с черными. А если стремишься к Его образу и подобию и занимаешься этим трудом, то надо ежеминутно задумываться, соизмерять каждый кусочек жизни. Я так обрадовался, когда мой сын в разговоре с кем-то сказал мою любимую фразу: "Только пройдя путь, ты понимаешь, что это путь, который ты хотел пройти". Я не раз повторял это детям.
– Почему человек в какой-то момент своей жизни приходит в Церковь?
– А где еще он может найти ответы на волнующие вопросы? Их не дают ни Маркс, ни Кант, ни Фрейд Сам я обращаюсь к молитвослову в основном в не очень легкие минуты. Мало мы благодарим, мало радуемся. А в трудные минуты человек понимает, что ему, кроме Бога, и не к кому больше обращаться, некуда.
А вообще об этом лучше поговорить с моим младшим сыном. Он четко ответит, почему он каждое утро читает утреннее правило, а каждый вечер – вечернее. Почему он звонит батюшке, спрашивает, советуется. Там ответ будет внятен, категоричен и понятен. А я не смогу ответить на этот вопрос. Я, как уже говорил, начинал с другой системы координат. Если бы меня кто-то привел в свое время, объяснил... Помню, приехали мы с младшим сыном во Флоренцию, он спрашивает: "А мы пойдем в галерею Уффици?". Тогда я подумал: "Здорово!". Вот показатель того, что человек с детства правильно сориентирован – умеет восхищаться хорошими картинами, читать хорошие книги, смотреть хорошие фильмы. Надо, чтобы рядом был духовник, чтобы не было такой каши в голове, как у меня. Пусть хоть кто-то в семье получит это воспитание. Старший сын, как и старшая дочка (от первого брака), – дети перестройки. А младший 1993 года рождения, крещен в детстве и назван в честь святого Димитрия Солунского, в день памяти которого он появился на свет. Поправляет, если его называют Дмитрием, а не Димитрием. Для него жить церковной жизнью – нормальная ситуация. То есть близко к тому, чтобы вера становилась обыденной, повседневной, необходимой каждую минуту.
– Что, по Вашему мнению, самое трудное на пути к вере?
– Самое трудное – как в физике: пройти "потенциальную энергетическую яму". Это из высшей квантовой механики понятие. Вот сидят два человека, разговаривают, оба живые, из клеточек, оба по определению излучают энергию. Так вот, там есть энергия и со знаком минус, которая в квантовой механике и называется "энергетическая яма". Если человек принимает этот тезис на веру, то становится физиком. Если не принимает, то не становится. У меня так было, и я сломался. Физиком не стал. На пути к вере – это тоже самое сложное: или ты принимаешь, что априори все так, как нам сказано, и стараешься жить, сообразуясь с этим, или нет. Прошел ли я здесь – не знаю.
Источник: Фома
