На прошлой неделе я не обнаружил ничего, из чего хоть как-то можно было бы соорудить пусть плохонькое обозреньице. Фатальное отсутствие событий и новостей.
Но как говорят, отсутствие новостей – самая лучшая новость. Эта старинная английская поговорка давно уже греет моё сердце консерватора и резонера.
Нет новостей, – это в первую очередь значит – нет плохих новостей. То, что при этом нет хороших, так это всего лишь плата за отсутствие плохих. Впрочем, хорошая новость была, есть и будет всегда. И она всегда одинакова: сегодня снова нет новостей.
Между тем, мало кто замечает, но жизнь старообрядчества снова круто меняется. После энергичных движений, произведенных в пору митрополита Андриана, на Рогожском как-то сразу наступила некая пауза. Она задержалась на месяц-другой. Потом на год. Теперь уже несомненно, что пауза не просто затянулась, она стала претендовать на нечто большее. Она уже самоопределилась. Осмыслилась. Она уже почто что доросла до идеологического статуса.
Всё вновь стало как при митрополите Алимпии, только без его знакомого облика, без его духовного авторитета, без его харизмы.
Сегодня мало по малу, шаг за шагом старообрядчество успокаивается. Укладывается. Убаюкивается. Кто-то устраивается поудобнее. Кто-то уже откровенно почивает, похрапывает. Ах, как мне это мило и знакомо. Как напоминает недавнее наше, дорогое сердцу прошлое. Вспоминаю, как хорошо сказано у Гоголя: "Я иногда люблю сойти на минуту в сферу этой необыкновенно уединенной жизни, где ни одно желание не перелетает за частокол, окружающий небольшой дворик, за плетень сада, наполненного яблоками и сливами..." За границы Рогожского поселка, добавил бы я.
Зато мир за частоколом бурлит. Клокочет. В нем страшное случается чуть ли не каждый день.
Сожгли священника с семьей. Отец Андрей Николаев сгорел с тремя детьми заживо. Говорят – поджог. Говорят – боролся в своем приходе с пьянством и святотатством. Наверное, досадил кому-то. Но поджечь дом, в котором спят дети, на это, кажется, не способны люди. Россия вздрогнула от этого преступления. Ужаснулась.
И только из-за нашего частокола не донеслось ни звука. Не прозвучало ни слова сочувствия и утешения. Не наше дело...
Страна стонет от самовластия чиновничества. Государство продают оптом и в розницу. Президент перед телекамерами говорит о том, что вся правоохранительная система насквозь прогнила. Под угрозой само существование русского народа. И только на нашем Соборе в обращении к народу тщательно вымарывается всякое осуждение коррупции, любые намеки на критику власти.
Опасно, может не понравиться. Не наше дело...
Напряженно вглядываясь в текущую жизнь старообрядческой Церкви, пытаюсь улавливать движение живого чувства, живой мысли. Они приходят как сигналы далеких звезд: всё реже, всё глуше и тише.
Иногда мои локаторы ловят еле слышный голос. Сквозь треск эфирных помех доносятся до меня отрывки речи. "Складывается впечатление, будто старообрядчество кто-то умышленно спрятал под спуд. Это исторически объяснимо, но нельзя не заметить, что это прямо противоречит словам Спасителя: "Никтоже убо светильника вжег покрывает его сосудом или под одр полагает, но на свещник возлагает, да входящие видят свет"... "Церковь Христова не может перепоручить никому другому своей миссии в этом мире"... "Надо покончить с самоизоляцией старообрядчества"... "Наша Церковь кровно связана с Россией"...
Это ещё звучит голос митрополита Андриана. Сегодня его уже почти не слышно. Услышит ли кто-нибудь его завтра?
Как это у Гоголя в "Старосветских помещиках"?
"Грустно! Мне заранее грустно!"
По материалам источников: "Правда Старой Веры"
