О становлении протопресвитера Александра Шмемана как проповедника, об особенностях его богословия и о причине популярности его книг рассказывает кандидат философских наук Андрей Мартынов.
– Шмеман воспринял православие в среде русской эмиграции. Сам он никогда в России не был. Кто повлиял на него, кто были его учителя?
– Отец Александр принадлежал к первой волне русской эмиграции. Ее главной особенностью была постоянная обращенность к России, которую Шмеман считал своей родиной. Свое служение он начинал под руководством митрополита Евлогия (Георгиевского), учился в Свято-Сергиевском православном институте в Париже. Шмеман был одним из последних учеников Сергия Булгакова, слушал лекции Антона Карташева. И когда Антон Владимирович отошел от преподавания, Шмеман занял его кафедру, сам читал лекции по древнему и восточному христианству. По-видимому, эти курсы позже легли в основу таких его книг, как "Исторический путь православия", "Евхаристия", "Водой и духом", "Великий пост". Понятно, что на него оказал влияние и Георгий Флоровский, несмотря на то что у Шмемана возник с ним личный конфликт по поводу взглядов на будущее богословского института, где они вместе работали. Нельзя не упомянуть и Владимира Вейдле – человек, который написал "Умирание искусства", не мог не оставить следа в мировоззрении отца Александра... С другой стороны, Шмеман как оригинальный богослов был вполне самодостаточен. В частности, к булгаковской теологии всеединства он уже относился с большим скепсисом, что видно по его дневникам.
– И Шмеман переезжает из Парижа в Соединенные Штаты, где из церковного историка превращается в крупного богослова...
– Надо сказать, что Франция была для отца Александра вовсе не чужда, там прошли его детство и юные годы. Но он не воспринимал ее как вторую родину, хотя относился с симпатией и благодарностью. Например, он, уже живя в Америке, с большим вниманием следил за французской президентской гонкой, специально покупал парижские политические журналы, чтобы быть в курсе событий. Но именно Америку он полюбил как свою вторую родину (первой родиной всегда оставалась Россия, это – святое). Может быть, потому, что это страна эмигрантов. Культурно и ментально она была ему ближе, чем Франция. Она была для него абсолютно органична, включая даже такие бытовые мелочи, как фастфуд – это к вопросу о культуре повседневности. Например, он с удовольствием мог пойти в "Макдоналдс", чтобы съесть гамбургер, или на улице купить хот-дог, ему это даже нравилось. Понятно, что он смотрел на Америку глазами проповедника, и это была во многом любовь миссионера, вполне естественная для священника.
– Что он пишет, живя в этой стране? В чем особенности богословия Шмемана?
– Это в первую очередь работы, связанные с попыткой понять место православия в современном мире, который все больше и больше становится секулярным. "Церковь, мир, миссия", "За жизнь мира", в значительной степени и "Дневники" – рефлексия на эту тему, как и многочисленные проповеди на Радио Свобода. Сложно найти ему параллель среди богословов. Шмеман прекрасно чувствовал церковную традицию, глубоко знал историю православия и одновременно прекрасно чувствовал современность. Ему удалось гармонично соединить прошлое и настоящее в своих богословских трудах. В "Евхаристии" и "Водой и духом" он показывает, как изменялся тот или иной обряд, чем были вызваны эти изменения. Он мог рассказать о таинстве так, чтобы это было свежо воспринято паствой, – абсолютно сохраняя при этом основу, дух таинства. Он не был церковным модернистом.
– Скажите, ведь его проповеди не были сухой дидактикой, обращением с высокого амвона, но именно совместным размышлением с теми, к кому он обращался?
– У миссионеров это называется кенозис – когда проповедник сливается с паствой и поднимает ее до собственного уровня. Отец Александр в ряде работ пишет, что его всегда останавливал тот момент, когда Церковь начинает восприниматься как внешний авторитет – как такой полицейский, которого все слушаются, потому что у него власть и он прав. Он учил различать голос Церкви внутри себя. Это очень выдающееся качество для миссионера. Оно отличало Шмемана от большей части священников как Русской Зарубежной Церкви, так и Московской Патриархии.
– Шмеман близко знал многих деятелей культуры. Но что можно сказать о литературности его собственных дневников?
– Он несколько раз пытался вести дневник. В частности, в дневник 1973 – 1983 годов им были включены и ранние записи второй половины 1930-х. Просто в конце жизни он вернулся к этому жанру. Написаны они очень грамотно, это живой русский язык. Это позволяет считать дневники Шмемана литературным произведением мемуарного характера, а не просто источником информации. Ведь бывает так, что дневник написан в, мягко скажем, специфическом стиле, но насыщен фактами и представляет интерес для исследователя (как, например, "Камер-фурьерский журнал" Ходасевича). Но, конечно, дневники отца Александра тоже очень насыщены подробностями, в них обстоятельно излагается, о чем он беседовал с тем же Солженицыным, с Никитой Струве или с отцом Фомой Хопко – Томом, как он его называл.
– Что толкнуло Шмемана к работе на радио – ведь это довольно тяжелая рутинная работа для богослова?
– В своих дневниках он часто пишет: вот, дескать, нужно писать "скрипты", но не хочется, устал – а нужно иметь в виду, что отец Александр при этом был еще деканом Свято-Владимирской семинарии. Дополнительная работа на радио была выматывающей. Но в таком выборе сыграли роль два момента. Во-первых, эта работа хорошо оплачивалась – а он ведь был семейным человеком. Во-вторых, это было служением России, он ставил перед собой серьезную миссионерскую задачу.
– И Россия откликнулась, правда с большим опозданием. Сейчас книги Шмемана пользуются у нас огромной популярностью и постоянно переиздаются...
– И слава Богу. Это постоянные переиздания таких его работ, как "Исторический путь православия", "Водой и духом", "Введение в литургическое богословие". Плюс – пусть неполное, но тем не менее наиболее обстоятельное на сегодняшний день собрание его статей. И вот сейчас – двухтомник его проповедей.
– Насколько можно понять Шмемана, находясь вне эмигрантского контекста, зная об этом мире только по книгам? Ведь сейчас уже далеко в прошлом споры эмигрантов о том, какой будет Россия после коммунистов, – мы и сами это прекрасно видим...
– Работы Шмемана исторического плана – это, понятно, на века. И через 20, и через 100 лет историки Церкви, миряне и священнослужители, будут интересоваться ранними этапами развития догматики, историей православия. Мы ведь читаем Йохана Хейзингу – сколько времени уже прошло, а его "Осень Средневековья" до сих пор остается настольной книгой для медиевистов.
Что касается его работ о православии в современном мире, то они также остаются актуальными – терпеть не могу это слово, но оно здесь как раз уместно. Мы, конечно, живем в другом историческом контексте, но православие в России сегодня переживает те же проблемы, что и православие в Америке, когда о них писал Шмеман. Секулярное, постиндустриальное (хотя бы частично) общество, ориентированное на модель потребления, воспроизводит те же вопросы, проблемы, те же искушения. Если же социокультурная ситуация изменится, то проповеди и дневники Шмемана все равно останутся уникальным историческим источником, памятником эпохи. Хотя я думаю, что они все равно глубже и больше, чем просто исторический источник.
Источник: НГ-религии
