Особую благодарность выражаю зело помогшему ми Петру Ярцеву
В прежние времена страна Российская изобиловала заповедными уголками, в коих облистало и цвело виноградие древлеотеческой старины. Да и ныне на слуху названия: "Выгореция", "Топозерский скит", "Чаженский скит" и т.д., однако от всего того, о чем писали когда-то Иван Филиппов, Элиас Леннорт, Михаил Пришвин, к нашему времени остались лишь в лучшем случае окладные венцы молелен и поваленные намогильные голубцы. Не пощадили время и государственная политика не только материальные памятники, но и людей: в Суземке, обильном когда-то монастырями, скитами, мастерскими, из которых по всей России расходились литые образа и крюковые рукописные книги, сегодня не встретим ни одного (!) староверца; в Заонежье, откуда родом, например знаменитый сказитель старин Рябинин, где еще в 30-х годах XX века почти в каждом селе была скрытня странников, сейчас на вопрос о староверцах или удивленно разводят руками, или покажут, скажем, на чету престарелых баптистов.
Пожалуй, исключением из правила может служить своего рода "Беловодье" старопоморства – нижегородское село Тонкино с окрестными деревнями. Автор дважды посещал этот сказочный край, впервые осенью 1999 года, второй раз – осенью же 2001 года. За этот небольшой временной промежуток мало что изменилось в тонкинских пределах, лишь, пожалуй, не стало в живых некоторых стариков – хранителей памяти о былом.
...Вот, въезжаем мы на грузовике по трассе "Арья-Шаранга" в Тонкинский район, и сразу внимание привлек выходивший из лесу дедушка: пушистая седая борода почивала на груди, на голове – старая шляпа с полями, рубаха навыпуск препоясана плетеным поясом с кистями, ноги обуты в крепкие юфтевые сапоги. Все. СНГ закончился, начинается земля, население которой как бы застыло во времени, спряталось в овеянных преданиями мартьяхинских лесах от зверя из бездны.
Наконец, вступаем в Тонкино. Сейчас это – районный центр, застроенный как старинными, так и новыми типовыми домами, имеется стадион, клуб, в общем-то, все то, что сопутствовало когда-то провинциальному советскому населенному пункту. Посреди села – груда замшелых, уже разваливающихся от времени бетонных плит. Нам пояснили, что плиты заготовлены на постройку культового здания РПЦ, но ввиду того, что коренные жители села – староверцы, идея поставить это здание не вызвала отклика в сердцах местных жителей.
Сами селяне четко делятся на "старожильных" и на вновь приехавших уже в советское время. "Старожильные" – в большинстве староверцы и их потомки, приезжие – религиозно индифферентны.
Первым делом идем в "московскую моленную", настоятельница которой – Зинаида Исаевна, состоит в большой дружбе с прихожанами Преображенского кладбища. "Здорово живете", – говорим по местному обычаю. Нас радостно принимают, Зинаида Исаевна, вспоминая встречи на Преображенке, благодарит за отреставрированную книгу "Златоуст", усаживает за стол. Слегка перекусив после дороги и рассказав московские новости, идем осматривать здание новой моленной, построенной трудом и радением не только жителей Тонкина, но и соседних деревень.
После Зинаида Исаевна пошла на поминки, пригласив и нас с собою. По окончанию канона была трапеза, на которой удивило большое количество перемен ("Как в Казани" – вспомнилась эта особенность християнского хлебосольства, представшая впервые передо мною в этом городе), а также совсем забытые у нас в столице напитки, например варенец.
После посещения "московских", мы пошли к "крепковерам". Они являются потомками филипповцев, соединившихся в XIX веке с казанским старопоморцами – федосеевцами, и сохранившими у себя ряд особенностей, присущих потомкам жителей Выговских лесов. Прежде они были в согласии с казанскими старопоморцами, которые ради некоторых вин, в частности за принятие новоженов на исправу и на молитву, за регистрацию общин и за прочие отходы от правил первобытных отец и Соборов, прервали молитвенное общение с "московскими", и по имени словущего казанского отца духовного назывались также ширшовцами.
Крепковеров гораздо меньше, чем "московских" – они живут лишь в Тонкино, Аверино, Двоеглазово, Бердниках, моленная находится в Тонкино, тогда как у "московских" моленные стоят в Тонкино, Аверино, Бердниках, в Большой Вае, в Мартяхино, в Кузьминках, в Зеленых Лугах и в других деревнях. Подходим к дому, нас видят, выходит Капитолина Платоновна Рохина, здоровается, как принято у казанских: "Господи Исусе Христе Сыне Божии помилуи мя грешную. Прости, Христа ради". – "Аминь, Бог простит. Господи Исусе Христе Сыне Божии помилуи мя грешнаго", кланяемся. Заходим, расспрашиваем.
Тетя Капа с печалью поведывает нам о том, что недавно умерла солевая певица, знавшая все тонкости фит и лиц, службу приходится все больше читать, а не петь... "А как поживает отец Георгий?", – спрашиваю я. "А ты к нему сам сходи, он сейчас у себя, в Двоеглазове", – ответствует тетя Капа. Ну, что ж, хоть время уже к вечерне, но собираюсь и иду к иноку Георгию.
Он – единственный оставшийся старопоморский мних-молчальник, встречает меня у дверей своей келии, светло улыбаясь, знаком приглашая войти. Я захожу в темную и низкую клеть, половина пространства которой занимает русская печь, сажусь на лавку. В углу – старинные литые образа, аналой с лежащей раскрытой Следованной Псалтырью.
Отец Георгий – небольшого роста старец, в черной, с красной оторочкой полумантии, на голове у него камилавка, серая ветхая срачица спускается ниже колен. Я передаю домашний хлеб – милостыню от християн, он с поклоном принимает. Потом пишет на листке бумаги карандашом: "Расскажи о себе". Я рассказываю о своем житье на Севере, о паломничестве в Суземок, о своих планах, показываю фотографии. Отец Георгий внимательно слушает и неожиданно пишет на бумаге: "Оставайся у меня погостить, завтра утром иду на рыбалку, ходу два часа, если хочешь – пошли вместе". Я согласно киваю головой.
А за окном – уже ночь, старец ведет меня в другую келию ночевать. В темноте впереди шествует он с огарком свещи, мы долго шагаем по каким-то еле заметным тропинкам, переходим по висячему мосту через пруд (инок сам его выкопал и сейчас разводит там карпов) и, наконец, подходим к небольшому домику, в котором я не могу разогнуться в полный рост. Здесь я был оставлен молиться округу и почивать до завтра.
Утром мы сходили на рыбалку, вернулись, отец Георгий дал мне читать книгу, а сам стал на молитву. Скоро за мной заехали и отвезли обратно в Тонкино. Образ старца-молчальника в заплатанной однорядке навсегда остался у меня в сокровенной, тайной части души...
Наутро пошел навестить еще одного старого знакомого – отца Ермила Меркурьевича. Он – филимоновец, християнин согласия, близкий по учению с "московскими", но отличающийся большей ревностию в деле соблюдения обрядовой старины. Например, филимоновцы не затепляют свещей от спички – нужен огонь, высеченный кресалом. Захожу в избу, здороваюсь с хозяйкой. "А сам-то молится, сейчас позову". Она куда-то исчезает, вскоре где-то сбоку открывается дверца, и появляется дедушка Ермил. Усаживает за стол, рассказывает.
Филимоновцы тоже немногочисленны, их моленные находятся в Тонкино, Шахунье, где правит отечество брат Ермила Меркурьевича, и в Шаранге, а сами они встречаются, кроме того, еще в Устьинском, Груздове. Но во многих селениях, где до сих пор живет хоть малое число филимоновцев, они имеют в своем пользовании нежилые помещения, приспособленные под моленную, и Ермил Меркурьевич часто объезжает на старом "Газике" окрестные деревни. Как было уже сказано, филимоновцы мало чем отличаются от "московских", так же снисходительно относятся к новоженам и немолящимся.
В разговоре дедушка Ермил упомянул "пристанскую веру". Что такое? Для исследования сего вопроса пришлось съездить в Шахунью (в Тонкино пристанцы не могли удобовразумительно пояснить о своей вере), а потом и в саму Вятку, где у пристанских было несколько молелен. И вот что выяснилось. На Урале и в Башкирии их зовут "гладкие кресты", в Поволжье – "рябиновцы", а сами они себя называют филипповцами. Широкое распространение у них имеют доски, например из рябины – "чистого дерева", с вырезанным Голгофским крестом ("гладким" – без Распятия). Обычай резать такие иконы, идущий из глубины веков, был широко распространен в Поморье, в частности и у филипповцев, от которых он и достался нынешним "пристанцам".
Раньше "пристанская вера" была широко распространена на этом пограничье нижегородчины и Вятки, ныне же их почти что не осталось. А наименование свое они получили от их старинного центра на Тонкинской земле – деревни Большая Пристань, где издревле существовал большой скит. Но не стоит их идентифицировать с классическими филипповцами, которые еще встречаются кое-где на Урале. Пристанские филипповцы – брачные, хотя молитвенного общения с ДПЦ ("законно-брачным согласием") не имеют, более того, если брачный вдруг захочет обратиться в "пристанскую веру", то его примут первым чином – под крещение (хотя как это ни парадоксально, но в частной беседе со мной вятский наставник пристанских филипповцев поведал, что если бы к ним обратился старопоморский небрачный филипповец, то и его они обязательно бы крестили). Кроме всех сих отличий, разнятся пристанские филипповцы от християн обычаем ведения службы, а пение их невозможно отнести ни к одной традиции.
...Пора приходит отъезжать в Шахунью. Гостеприимные хозяева дают в дорогу поминки, и тут, прощально оглядывая ставшее уже родным Тонкино, я вдруг замечаю почти у каждого дома прибитый деревянный ящик. На недоуменный вопрос получаю ответствование, что предназначено это для тайной милостыни, которую здесь принято подносить хлебом и другими продуктами. Приехали как-то на родину умирать старики, всю жизнь прожившие в городе, вселились в дряхлый покосившийся дом, а на скудную пенсию разве сытно проживешь? Как прознали про то окрестные християне, так и стали носить каждое утро в ящик кто каравай домашнего хлеба, кто крынку молока или сверток яблок, кто банку соленых огурцов. Крепко знают здешние християне, что милостыня покрывает большое множество грехов.
Прощаемся, кланяемся провожающим в пояс и скоро въезжаем в Шахунью. Идем по адресу к здешнему отцу духовному Макару Ивановичу. Проходя по улице, встречаем бородатого человека, здороваемся, спрашиваем о дедушке Макаре, думая, что перед нами християнин. Оказалось, что это баптист, идущий в шахунский "Дом молитвы...". Как нам рассказывали, баптисты и адвентисты в свое время ездили по исконным старопоморским деревням с мегафонами, улавливая в свои тенета потерявших ориентиры, омраченных рассудком людей. Макар Иванович за столом поведал, что сам по рождению – крепковер, отец его в юности воспитывался в Астраханском монастыре, а сам он еще в молодости перешел в московское согласие, где и был впоследствии благословен на отечество.
Прихожан у Макар Ивановича мало: "С постройкой мирской церкви многие отпали от християнства, да и старики не молодеют". Безрадостная картина: дедушка Макар выглядел каким-то потерянным, забытым здесь среди чумного пира антихристова и мирщеты. Немного поговорив о насущных делах, с тихой грустью покидаем как-то по-детски доверчивых, гостеприимных хозяев. Идем на вокзал, всю дорогу в Москву думая о том, что на следующий год уже будет не то, а через десяток лет и эта, последняя, спокойная заводь исчезнет, будет поглощена миром житейских реалий, миром обыденной пошлости.
Об этом сообщает "Самарское Староверие"
По материалам источников: Самарское Староверие
