Очень давно, еще при Брежневе, купил я церковные книги. Купил случайно, сам не знаю зачем. Верующим человеком я не был. Однажды только, лет в 16 из любопытства, за компанию вместе с мальчишками с нашего двора, хотел войти в храм во время пасхальной заутрени. Но "на пути к Богу" тогда стояла милиция: "Будешь стариком, – сказал мне страж порядка, – тогда можешь туда ходить, а пока..." – "Как?! – тут же вскипело мое юношеское самолюбие. – Кто-то за меня решает, куда мне ходить?!"
Наутро обида на милицию прошла, а интерес остался. Что же там скрывается? Почему мне нельзя на это посмотреть? После Пасхи опять пошел в храм. Попал на богослужение, но, ничего не поняв, вышел все тем же советским юношей, интересующимся церковью из протеста против вездесущего ока комсомола и партии.
Без подпитки интерес стал угасать и угас бы совсем, если бы не курс атеизма в университете. Читался он скверно, с той же милицейской установкой: все это ерунда, сказки, хитрости обманщиков... Тут уж я крепко усомнился в справедливости этих утверждений: слишком старательно ограждали нас от этой "ерунды". Поэтому, когда мне на работе под большим секретом предложили "церковные книги", вспомнил историю с Крестным ходом и купил. Бегло полистал, для вида поторговался, но отдал столько, сколько просили, – 5 рублей.
Дома книги рассмотрел внимательно. До той поры ничего церковного, даже свечки, в руках я не держал, а тут – книги, да еще написанные старинными буквами. Их было много, штук двенадцать: тоненькие брошюры и толстые книги, в родных и самодельных переплетах. Сразу привлекла внимание нестандартного размера книга – служба с Акафистом Божией Матери. На авантитуле, скрывавшемся под листом вощеной бумаги, покоилось цветное изображение иконы. Именно так: покоилось. Мне казалось, что икона не напечатана на листе, а хранится там как в каком-то ковчеге. Никогда доселе не видев церковнославянских букв, тем не менее, прочитал: "Образ Богоматери, зовомый Иверский, – и чуть ниже: – принесенный в Москву с Афона, лета..." Далее следовали буквы, которые в цифры переложить не удалось. Не дозрев до чтения, я лишь рассматривал книгу. На одной из страниц заметил три капельки от восковой свечи – следы молитвенных трудов неведомых мне прежних владельцев.
Время от времени книгу эту я доставал, смотрел на икону и убирал в шкаф, где лежала она с остальными до лучших времен. И времена эти наступили...
Весной 1991 года я крестился. Не знаю, насколько типичным было мое обращение к вере, но элемент чуда в нем присутствовал. Долго я оставался под впечатлением от происшедших перемен, с ревностью неофита взялся за исполнение правила и вспомнил о своей давней покупке. Снова рассматривал книги, теперь уже с чувством причастности к жизни, которой жили мои дедушка и бабушка, их братья, погибшие в русско-японскую войну, – вся дореволюционная Россия.
В одной из книг я нашел утренние и вечерние молитвы. "Молитвослов" – спонтанно возникло название. Каким же радостным открытием было совпадение слов из нее и тех, что звучали в храме! Разбирая рисунок незнакомых букв, я вдруг "вспомнил" молитву к Богородице, к Спасителю. Будто знал когда-то и просто забыл.
Обложки у молитвослова не было, ее заменяли сложенные вдвое листы из школьной тетради Нины Трофимовой. В далеком ноябре 1934 года Нина училась различать падежные окончания в словах "товарищ", "труд", "трактор". Склоняла по падежам "избы", "бани". Писала изложение на тему о первом тракторе. С учетом утрат в тексте изложение выглядело так: "...его к нам рано. Тот час вокруг трактора столпились все колхозники. И долго его рассматривали ... к трактору прикрепляется долголемешный плуг". Невыразимой тоской веяло от этих детских строк. Словно и мне вместе с Ниной Трофимовой нужно идти в колхоз, стоять на ветру возле трактора и под стальным взглядом "товарищей" со всеми кричать "ура!" А на другой странице было другое свидетельство – фрагменты диктанта под названием "Председатель собрания". "На председателе лежит обязанность, – выводила Нина нетвердым почерком, – руководить собранием... Никто, кроме председателя, не может прервать чью-либо речь. ...разрешением говорить..." Так "руководители собраний" вместо "доброго и вечного" сеяли в детском сознании чувство рабской покорности.
Нет, герои Андрея Платонова – не вымысел, булгаковский Шариков – тоже. Чего стоят только одни правила поведения, отпечатанные миллионными тиражами на обложках ученических тетрадей. "Никогда не сиди в комнате в верхней одежде и в шапке", – учили создатели новой культуры. Через 22 года после захвата власти они уже не могли внятно объяснить детям, почему нужно снимать шапку при входе в помещение. А правда, почему? Ведь там нет икон, нет никакой святыни. Кого же уважать, когда все равны? Перед кем "шапку ломать"? Вот и не ломали. Зато успешно ломали сознание. В школе – диктантами, позже – директивами, приказами, решениями партии. Помните "Левый марш" Маяковского: "Кто там шагает правой?! Левой! Левой!"? По какому случаю он был написан? Ответ прост: русская армия во все времена начинала строевой шаг с правой ноги. Но не нормы строевого шага занимали большевиков, а даже малейшая память о духе православного воинства. И ведь добились своего, переучили!
Борьба за дух начиналась в школе, как и сейчас, на обложках школьных тетрадей. На обложке тетради Нины Трофимовой, отпечатанной в типографии им. Володарского, можно было прочитать и такое: "Когда входишь в школу, в дом, тщательно очищай обувь от уличной пыли и грязи". Или еще интересней: "Не плюй никогда на пол – это вредно и грязно". Другими словами, для советских детей подобные нормы были не очевидными. А вы говорите – Шариков!
Но, слава Богу, большевикам не удалось перевоспитать всех, пробраться в каждый дом. Мама или бабушка Нины сохранила для нее молитвослов, а Нина, научившись читать, перевернула обложку из старых тетрадей и познакомилась с маминым богатством. Иначе молитвослов не попал бы мне в руки.
Прошло тридцать пять лет со дня приобретения мною Нининого наследства. И однажды, находясь по делам в одном издательстве, я вспомнил о нем.
Профиль издательства – духовная литература. Усилиями сотрудников подготовлены и вышли в свет десятки, сотни наименований книг, брошюр, святоотеческой литературы. Но как особую реликвию хранят там рукописные акафисты, жития святых, сборники духовной поэзии, переписанные от руки людьми в эпоху гонений за веру. Конечно, по сравнению с морем книг, выпущенных издательством, эти листки больше похожи на высохшее русло маленькой речушки. Но ведь только эти самые речушки и сохранили для нас море.
Рассматривая рукописные и современные издания акафистов, я вспомнил экспозицию в музее Солженицына. Примерно в те же годы, когда безвестные старушки переписывали акафисты, одна женщина, рискуя свободой, перепечатала на машинке роман Солженицына. Музей создавался еще при жизни автора, и эта копия там была выставлена. Получив номер телефона отважной машинистки, Александр Исаевич позвонил ей и лично поблагодарил за мужество... Время идет, забывается советская эпоха, скорби и опасности тех лет. Скорее всего, современные школьники вряд ли понимают, в чем смысл подвига этой женщины.
Еще меньше надежды на то, что большинство наших соотечественников вообще когда-нибудь узнает о том, как в советское время сохранялась вера. Так неужели труд безвестных старушек останется в памяти только наследников архива или сотрудников издательства?! Будучи исполнители слова, а не слышатели только (Иак 1:22), они не надеялись своим трудом достигнуть земных целей, потому и награда их ждет не земная.
А награды верным Богу Господь раздает Сам.
Источник: Фома
