От Первой мировой до третьего тысячелетия

Совершая миссионерскую поездку по Галичскому району Костромской области, прихожане храма святой Татианы посетили село Матвеево. В этом небольшом селе жители не так давно построили деревянный храм. Среди молящихся в нем – люди, которые помнят, как "роняли" колокольню прежнего каменного храма. Полуразрушенные каменные церкви и поныне стоят в Матвееве – зимняя и летняя рядом. Правнук последнего священника тоже все еще живет здесь.

Алтарная часть церкви Рождества Богородицы в Матвееве

Одна из жительниц села, преподававшая литературу в сельской школе, Ирина Борисовна Андреева, сначала записала воспоминания своей матери о колхозной жизни, а потом стала собирать и другие материалы по истории села. С этой тетрадкой она приходила и к ученикам в школе. А потом тетрадка стала книгой: в нее вошли простые и безыскусные воспоминания и архивные материалы по истории села. Например, рассказ Екатерины Михайловны Костровой, который мы публикуем сегодня, – в нем нет ни малейшей литературности, но рисуется правдивая и достаточно жесткая картина жизни простой русской женщины ХХ века:

"Жизнь прожить – не поле перейти" – гласит народная г говорка в подтверждение то что жизнь человеческая сложна, а порой и сурова. На жизненном пути не исключены трудности и преграды, которые приходится преодолевать не только напряжением ума, воли, но и большими физическими усилиями. Порой этот путь требует неимоверного терпения и выдержки. А если он длиною в столетие, вместившее в а несколько войн, революцию, большевистский террор и массу других общественно-политических катаклизмов...

Двух лет не дожила Елизавета Михайловна Кострова до своего столетнего юбилея, который могла бы отпраздновать в счастливом окружении своих детей с их семьями, 17-ю внуками и 19-ю правнуками.

Родившись в 1909 г., за 8 лет до революции, она с детских лет познала тяготы крестьянской жизни, крестьянского труда. Революционный переворот 1917 года пришёлся на пору ее отрочества и обучения в школе. Послереволюционные 1920-е г с их неустройством, нехваткой самых необходимых вещей, голодом выпали на пору юности.

Замужество Елизаветы в ее 20 лет совпало с началом коллективизации. Крепкое, зажиточное хозяйство семьи мужа, в которую она вошла, явилось пору поводом для пристального внимания и недоверия со стороны исполнителей указаний новой власти, ущемлением в наделе земли. Чуть позже пришлось пережить трёхлетнее заключение мужа, подвергшегося репрессии как "классово чуждый элемент".

На долю этой женщины выпали все трудные годы колхоз­ной жизни, работа от зари до зари в поле, на ферме, за которую колхозникам почти ничего не платили. Заботы о семье, рождаю­щиеся один за другим дети: их нужно было накормить, обуть, одеть и в школу отправить. Тяжёлым испытанием физических и душевных сил Елизаветы явилась Великая Отечественная вой­на, когда все силы колхозников были сосредоточены на обеспе­чение продовольствием армии; когда нужно было ради Победы напрочь забыть о себе и в то же время одной, без мужа, ушед­шего на фронт, сохранить четверых детей. Сохранила, дожда­лась Победы и мужа. Была удостоена правительственной на­грады: медали "За доблестный и самоотверженный труд в годы Великой Отечественной войны". Затем послевоенное строитель­ство, когда страна поднимала разрушенное войной хозяйство. И снова: семья, рождение детей, воспитание их и... работа, рабо­та... на поле, на ферме. Работала, как говорят, от звонка до звон­ка. Предпенсионные годы дорабатывала уже в совхозе.

Читая воспоминания Елизаветы Михайловны, записанные и сохранённые её внуками и правнуками, слушая живой её рассказ в аудиозаписи, я была глубоко поражена и восхищена бездной тер­пения, смирения и душевной силы этого человека. И, может быть, до сих пор мучил бы меня вопрос: как смогла, как не сломилась под тяжестью ноши такой, как рук не опустила? (Елизавета Ми­хайловна рассказывает, как иные оставляли дом, выпустив скоти­ну. Просто, отворив ворота и оставив их открытыми, уходили, куда глаза глядели – или уже не глядели ни на что). Но сама Елизавета Михайловна живым голосом аудиокассеты мне объяснила так: "Говорю прямо: Богом хранимо было".

Велика была вера у этой женщины, если, пройдя такие тяжёлые жизненные испытания, не возроптала на Него, не ра­зуверилась и в конце жизни своей прямо утверждает Его покровительство в те трудные, богоотступнические годы. По вере её и по смирению, видимо, Господь укреплял её душевные и физические силы. И долголетие послал. Дано ей было понян­чить внуков, правнуков, увидеть, как взрослеют они и мужают. Представляю читателям воспоминания Елизаветы Михай­ловны не только как автобиографический материал, но ещё как живое и подлинное свидетельство о жизни селян в те трудные 50 лет, на которые выпала жизнь Елизаветы Михайловны.

Из воспоминаний Елизаветы Михайловны Костровой

ДЕТСТВО. Родилась я в деревне Городище. Хозяй­ство у нас было середняцкое. Нас было у матери четверо. Старшей дочке восемь лет, мне три года, и ещё родился ма­ленький ребёнок, когда началась война 1914 г. Отца взяли на фронт, мать с нами осталась. У нас тогда была своя полоса земли, лошадь. Землю обрабатывали, всё делали сами. Мать получала небольшое пособие на детей.

Когда мне было семь лет, а сестре – двенадцать, сестра пошла с матерью в поле работать, меня при братьях в няньках оставили. Мать оставляла нам караваец (кашу), а сама уходи­ла на целый день в поле. Я сделала клетку у дома, в саду, из досок. В ней был столик и лавки; мы тут "готовили" себе еду из щавеля и лука. Два года я была нянькой при братьях.

В 1917 г. прошла революция, отец вернулся с фронта. Через год, в июле месяце у мамы родилась девочка. И я на девятом году осталась с таким ребёнком водиться. У нас с братьями всё было распределено. Я ребёнка распелёнываю, младший брат не­сёт тёпленькие пелёнки с печки, старший – молоко из печурки достаёт. Без шалостей не обходилось: пока ребёнок без пелёнок лежит, мы в зыбке качаемся. Однажды я говорю: "Давайте ещё раз качнёмся!" Качнулись, а верёвка порвалась. Побежали за мамой. Мама пришла, стала выяснять, как случилось. Я сказала, что только стала подносить к зыбке ребёнка, верёвка и порва­лась. Конечно же, нам не поверили.

Всего труднее было, когда молотьба шла. Будили меня в четыре часа утра, когда самый сон был. Один раз заснула, про­снулась, когда девочка от крика уже охрипла. Девочка прожи­ла год и умерла. Когда мне был десятый год, я пошла овсяные жнивы жать. Братья оставались одни. В 1920 г. ещё родился мальчик. Я была уже хорошая нянька. Кроме этого, я ломала листья капусты для телят, встречала с выпаса вечером коров и овцу. Через год и этот мальчик умер от воспаления лёгких. В 1922 г. мама родила ещё одного мальчика. Оставались водить­ся братья, а я работала с матерью в поле.

Всё-всё делала. Годы те были очень трудные: сахара и соли не было до 1923 г. Кадушки, где соль хранилась, разруба­ли на щепки и со щепками похлёбку варили. За солью ходили за Ананьино, в волок. Отец работал тогда в лесу, им давали не­много сахара, а так пили чай несладкий.

ШКОЛА. В1917г. меня отправили в школу. Но в школу я ходила только тогда, когда всю работу сделают со льном и надерут круп. До революции два раза в неделю в школе препо­давал священник. В двух младших классах – молитвы, в третъем и четвёртом – Священная история (Ветхий и Новый завет). После революции священник приезжал один раз в неделю по просьбе родителей и проводил занятия вне школы, в частном доме. В школе была икона, а дежурный старшеклассник для всех читал молитву: "Преблагий Господи, ниспошли нам благодать Духа Твоего Святого, дарствугощего нам смысл и укрепляющего душевные наши силы, дабы внимая преподава­емому нам учению, возросли мы Тебе – нашему Создателю, на славу, родителям же нашим в утешение, Церкви и Отечеству на пользу". А перед обедом читали "Отче наш".

После учения каждый день читали другую молитву: "Благодарим Тебе, Создателю, еже сподобил Ты нас внимати учения..."

Кто молитв не читал, того без обеда оставляли. Обед приносили с собой тихоновские, поломские, фоминские, а городецкие бегали домой.

С 1918 г. икону убрали, молитв не читали. Учились и двух домах. В одном доме учились 1-й и 3-й классы у одного учителя, во втором – 2-й и 4-й – у другого. Дома были двухэ­тажные. На первом этаже раздевалка была, а на втором учились. Хозяева жили в боковушке. Учителя – на другой квартире. Два года я училась у Варвары Павловны Зерновой. В школе велись уроки грамматики, истории, русского языка, гео­графии и арифметики.

Я пришла в школу читающая. Букваря мне не дали, а дали книгу "Добрые семена". Хотели перевести во 2-й класс, но арифметику я знала плохо, поэтому начала учиться сначала.

В 3-м классе я училась у Павла Петровича Розанова, который впоследствии учился в семинарии; позже его посвятили в священники. С 1924 г. он был священником в Матвееве. Я у него венчалась. В 1930 г. Розанова сослали.

В 1936 г. храм в селе разрушили. После ссылки Павел Петрович приезжал в Матвеево, помогал многим деньгами. К нам заходил чай пить, так как они с моим отцом были друзьями, учились вместе в школе.

В школу я ходила в лаптях, которые плёл сам отец. По снегу – в валенках, а когда снег растает – босиком. В 1922 г. ещё немножко в школу походила. Сказали: "Надо водиться". Я заревела и домой пошла. Больше в школу не ходила.

ЗАМУЖЕСТВО. С1924 г. отец стал ходить в город на заработки (один год – в Москву, а потом всё – в Ленинград). Он плотничал и был мастером столярного дела. Стал присылать из города посылки и деньги. Мы стали "на ноги вставать", Старшую сестру одевали с маминого плеча, – купить было негде, – перешивали мамины платья. В 1923 г. я пошла в бесе­ду. Всё на мне было исключительно домотканое, только на го­лове был ситцевый платок. В 1924 г. сестру выдали замуж, и я осталась за старшую. Туг уже стали одеваться лучше, не только в портянину. С 1924 г. по 1929 г. жилось хорошо, можно были всё купить: продукты и одежду.

В 1929 г. я вышла замуж. Сначала жениха выбрала слу­чайно. В пятницу 4 января я сговорилась с Апушкиным из де­ревни Кунаково, что вечером приедут свататься. Парень был видный, гармонист. Но отцу не по душе пришелся. А утром, в 9 часов – стук в дверь. Приехал на лошади Владимир Костров с отцом свататься. Мой отец с Костровыми в городе вместе работал, вместе жил. Отцу Владимир нравился, так как был ма­стером и и с отцом своим жил дружно. Но с порога отец мой сказал гостям, что зря приехали. И Костровы решили чаю по­пить и домой ехать. Пока пили чай, мама пригласила меня к ним посидеть вместе. Я посидела, потом с Владимиром на­едине поговорили, и я решила за него замуж идти. А кунаковскому жениху отказала.

Воскресенская церковь

Свадьба моя была 13 февраля в Матвееве. За мной при­езжал священник. Называлось это "поднимать невесту". Вен­чались в Матвеевской церкви. Переодевалась для венчания в доме Розанова. После того, как невесту привезут, священник идёт с хором "поднимать жениха". В церковь жених с бра­том шёл впереди, я – сзади (родители на венчание не ходили). В церкви зажигали паникадила. Бедным было принято зажи­гать одно, зажиточным – два. Нам зажигали два. Народа в церкви было много, приходили родственники. После венчания поехали в Городище, на невестину сторону. Всю ночь гости­ли. Чай пили первый раз, потом плясали, второй чай пили, по­том опять плясали, потом ужинали (квас, студень, суп). В 10 часов утра ехали на женихову сторону гостить. Гостили до полуночи. Утром родители невесты приезжали за молодыми и везли к себе родителей жениха. У Костровых в этот день было две свадьбы: у Владимира и у его сестры Марии, поэтому гостей у них было много целый день. А всего в этот год в селе было 26 свадеб. Бывало до шести венчаний в день.

В семью меня привели одиннадцатою (свёкр, свекровь, мать свёкра, брат с женой и ребёнком, холостой брат, две се­стры и муж мой). Хозяйство было полное: 3 коровы, лошадь, 4 овцы, поросёнок, куры. Работы хватало. Была своя полоса земли. На лето мужики ходили в город на заработки. Бабы одни оставались, работали в поле, вели хозяйство.

КОЛХО3. В феврале 1930 г. у нас родился сын Михайл. В зиму приехали домой мужики, начались лесозаготовки. Всех гоняли за Тихонову гриву, за 17 километров. Платили очень мало.

Весной муж опять уехал в город, вернулся он в декабре. Тогда и начали колхоз загонять. Целые ночи просиживали на собраниях. У нас свекровь там сидела. Голосовали так: "Кто за колхоз?"-лампой посветят – никого; "Кто против?" – посветят – тоже никого. Боялись "против" руки поднимать. И всё же, как ни как, сбили людей в колхоз. Мы вошли в него первыми. У всех забирали семена и ссыпали в церковь. Потом в газете была статья Сталина "Головокружение от успехов", и все из колхоза стали выходить, осталось семей 20. Им колхоз наделил земли вокруг села. Далее – беднякам, потом – середнякам, остатки – тем, кто посправнее (их называли подкулачниками). Мы из колхоза вышли, и нам намеряли около реки Ухны, за два километра от села. Семена выдали обратно: 75 процен­тов вернули, а 25 процентов – на утечку.

В 1931 г. мы снова вошли в колхоз. Обобществили скотинy и утварь. Мы в колхоз отдали двух коров, лошадь, тарантасы, телеги, плуг, зимнюю утварь – всё отдали. Ой, жалко было! Обобществлялись и постройки. Всё оценили и обязали ещё налог за всё заплатить. Себе ничего не осталось. Люди стали правдами и неправдами уезжать. Оставляли всё и уезжали в города.

В колхозе тогда доставалось мало. Хлеба не хватало. Ели и крапиву. Как раз в тот год был ещё и на картошку неурожай.., Так вот деревни и стали пропадать. Отвели колхозу делянку леса для постройки скотных дворов. Я ездила два раза в день под Бабкино, за девять километров в лес на заготовки. До са­мой воды возили лес на лошадях. Летом бабы стали пахать, а мужики работали на постройке скотного двора на 100 голов.

Мужики из Григорова строили силосную башню на 300 тонн. К осени двор построили, всех коров туда перевели, оставив по одной корове в хозяйстве.

Сынишку маленького одевала так: из одной своей юбки рубаху сошью, из другой – штанишки. Когда в девках была, юбки носили в четыре полосы, потом мода на узкие юбки по­шла, – так отстригала от юбок лишнее и шила. Нечего было купить и не на что купить.

Осенью хлеб убрали, молотили уже в зиму. Брат мужа вместе с женой и ребёнком уехал в Кронштадт работать. В 1932 г. мужа выбрали председателем колхоза. Три месяца он побыл председателем. Осталось 2 гектара неубранного овса под снегом; пропали две лошади с пастбища, за что правление признало его "классово чуждым элементом" и "неблагонадёж­ным". Судили его и счетовода 5 января 1933 г. Дали по 10 лет. Подавали мы за мужа кассацию, сначала в область, потом в Москву. В области статью ему изменили – "халатность" – но срок оставили тот же. В Москве срок уменьшили на 5 лет.

Проводив мужа в тюрьму, я осталась с двумя детками (в октябре 1931 г. родила сына). Меня сразу послали на самую тяжёлую работу: на лесозаготовки. Сначала я работала на вы­возке, а потом – на сплаве. 75 кубометров леса в день мне надо было в реку столкнуть. Мне тогда было 23 года, а золовке моей, которая со мной работала, было 18 лет. Вот, нам на дво­их задание – 150 кубометров брёвен в реку столкнуть. А сплавни далеко, вершинку замахивает... Катишь, катишь... Но справились и с этим делом.

В мае приехал брат мужа из Кронштадта, так как ему дали 24 часа на освобождение места, как брату судимого. В июне мы с родителями разделились. Мне выделили телёночка, выкармливай.

Летом – сенокос. Детей носила я на "колхозную площад­ку". Бывало, встанут они до звонка, а Михаил сидит и поёт: "Сей­час "площадку" зазвонят, сейчас "площадку" зазвонят". Как зазвонят, так и шли в "площадку". Зимой в темноте это было, а летом часа в три – в четвёртом. Первый звонок был в три часа. А в половине четвёртого мы уже выходили с косами на работу. Бывало, идём у кладбища, солнышко только ещё встаёт, мы идём на Брюханиху И домой приходим – солнышко закатилось.

В 1934 г. маленький сын умер (угорел). В феврале 1936 г. освободился муж. Он отбывал срок на канале Москва – Волга. Там прошел курсы и стал помощником прораба. Вскоре по воз­вращении прораб предложил ему набрать команду и приезжать на канал вольнонаёмными.

В 1935 г. поставили меня бригадиром по льну. Лён тереби­ли по ночам. 26 ночей я там отсидела. Кто придёт, кто не при­дёт, а я была обязана всегда там находиться. С работы вече­ром прибежишь, чаю только попьёшь и в ночь идёшь работай. (до 12 часов). Сын маленький один оставался. Ни огня, ни спи­чек ему не оставляла. Спрошу: "Миша, тебе страшно одному?" "Нет, не страшно, – говорит, – я лягу и слушаю, как парни на улице песни поют, так и усну". В 1936 г. меня назначили возить воду на ферму. От 12 до 16 бочек воды в день на ферму мне надо было привезти. Да ещё колхоз заключил договор с маслозаводом: три бочки воды в день на маслозавод привезти. Платили 50 рублей: 20 рублей получал колхоз как за гуж-транспорт, и 30 рублей получала я. И я была тогда так рада тому, что у меня появились деньги!

Обязанностью моей было ещё молоко с фермы на завод привезти, потом сыворотку и обрат (просепарированное моли ко) увезти на свинарник. В общем, работы хватало.

А зимой прорубь-то вся замёрзнет, хотя и закрывала её рогожей да деревянным кругом. Разрубаешь её, разрубаешь. Сани обледенеют, бочка обледенеет, сама водой-то вся оплещешься и как тумба какая идёшь. И мороз – не мороз, всё равно возишь.

В декабре 1936 г. я родила сына Николая, а в феврале 1937 г. поехала к мужу. Здесь был страшный голод, – в колхозе ничего не доставалось. Давали только паёк тем, кто на ферме работал, а там осталось всего 30 голов, так как остальных прирезали сдали государству. Я из-за маленького ребёнка на ферме работать не могла, вот и поехала с детьми.

Мужу хотелось поглядеть, как по каналу пойдут пepвые пароходы. 2 мая 1937 г. первым по каналу пошёл пароход "Иосиф Сталин", затем – "Михаил Калинин", третьим – "Вячеслав Млотов". Каждый шёл через четверть часа. В первый день по каналу прошло 10 пароходов. Муж увидел результат своих трудов. До 17 мая мы там дожили и поехали домой – не нравилась Владимиру городская жизнь.

Дома муж стал работать на реке Вохтоме, на строительстве плотины, а в августе его пригласили работать в МТС, ремонтировать машины и комбайны. Там платили деньгами.

Я работала в колхозе: в полеводческой бригаде. В колхозе работали на трудодни. Когда что-нибудь давали, когда – ничего. Говорили: "Ваше в поле осталось". Урожай распределяли так: в первую очередь – государству, во вторую – трактористам (3 кг на трудодень было гарантировано), в третью – на семена, далее – на фураж, остальное делили колхозникам. Дисциплина в колхозе была железная. Если в 4 часа утра не придёшь на конюшню за лоша­дью, конюшню запирают, иди в правление. Там 5 трудодней сни­мают – простой за свой счёт. Вот и уходили из колхоза. Оставляли дома, скотину и уезжали в города.

В 1940 г. мы перешли в новый дом, где к тому времени отделали второй этаж. Отделывали дом по вечерам, так как днем были на работе. Я помогала мужу; кирпичи для печек возила с кирпичного завода, все кирпичики через мои руки прошли по два раза. Муж вечерами перегородки внутри дома ладил, а я ему лампой светила. Тётка попросилась к нам жить, мы её взяли.

К началу войны у нас уже было четверо деток. 29 декабря 1941 г. проводила мужа на войну, осталась с детьми да с тёт­кой. Старшему сыну было 12 лет, второму сыну – пять, третье­му – два годика, девочке десять месяцев. Да тётка моя двою­родная с нами была 70-и лет. Вот так я осталась в войну.

Хозяйство было: корова и овца. Надо было всё обеспечить: дро­вами запастись, сеном... Как-то управлялись... Прибежишь с работы домой и – в огород. До сих пор удивляюсь, как смогла прокормить корову и овцу: ни выходного, ни отпуска... Ведь толь­ко с Михаилом вдвоём... И всё-таки прокормили! Прямо гово­рю: Богом хранимо было.

Работала я на ферме, там давали паёк: 800 г хлеба в день. Тётка получала 200 г. И на каждого ребёнка была кар­точка на 200 г. В 1942 г. паёк не давали, а что достанется в колхозе на трудодни, то и ели. У меня была корова и овца, так продавала ягнят за хлеб. Когда эвакуированные из Ле­нинграда приехали, стала молоком торговать. 1942 г. – са­мое трудное время: голод, собирали клеверные головки, тол­кли их и ели.

На ферме всё делали вручную. Было три доярки. Работа­ли без выходных. Если отпускали иногда одну, то две остава­лись работать. Корм возили сами на лошади.

Потом лошадь пала. На нас в суд иск подали на 23 тыся­чи. Суд затянулся (много тогда судов было, судили за всё: кто хлеба себе немного взял, кто сказал что-то не так; боялись себе чужое взять – лучше крапиву есть). Сменился председа­тель, и дело наше прикрыли. Стали мы навоз на санках возить и на носилках носить. Потом нам быка дали для такой тяжёлой работы. В 1944 г. меня бык забодал, две недели в больнице лежала да месяц потом на перевязки ходила.

Весть о победе я услышала от доярки, с которой мы работа­ли: "Линка, война закончилась!" В 12 часов в центре села, на пло­щади, был митинг. Плакали все, особенно те, кому ждать уже не­кого было. В августе 1945 г. пришёл домой муж: демобилизовал­ся. Месяц он отдохнул и пошёл работать в МТС. В мае 1946 г. я родила сына Александра и на ферму больше не пошла, работала в полеводческой бригаде. По окончании войны получила правитель­ственную медаль "За доблестный и самоотверженный труд во время Великой Отечественной войны 1941-1945 годов".

В июне 1957 г. за хорошую работу меня послали на выставку в Москву. Там было на что посмотреть, но всё это была показуха – везде так не жилось. Там были показательные уча­стки зерновых и живность: коровы, овцы, свиньи, лошади... Была я там 10 дней.

При каждом председателе в нашем колхозе свои порядки были. Бывало так, что должны были косить девять копен сена в колхоз и только десятую – себе. Как-то год был плохой, лето сырое, и мы всё на колхоз никак не могли накосить. Тогда на свою скотину косить разрешили только после 20-го сентября. Косили вечерами в темноте, светили фонарями, А сушить-то как? Сыро. Так мы рубили сосны, отёсывали их кое-как, вты­кали в землю и развешивали на них траву

До колхозов в Матвееве было, наверно, больше 200 коров. Большинство по три коровы держали. Редко у кого одна корова была. Да лошадей было около сотни. И все кормились. Накашивали. А как пошли колхозы, стали не прокашивать. Луга начали зарастать. Сейчас уже всё заросло.

В ноябре 1959 г. на месте колхоза образовался совхоз. Я сразу перешла, подала заявление. Кто не пошёл в совхоз, у того колхозный стаж не засчитывался, и пенсии назначались малень­кие. У меня до реформы 1961 г. пенсия была 400 рублей, после реформы – 40 рублей. Минимальная пенсия в то время была 30 рублей, а кто потерял стаж, тот получал 12 рублей. Первые годы на пенсии иногда работала, когда попросят, то на ферме кого подменить, то за сеном съездить.

Дети школу закончили, стали учиться в институтах. 32 года без перерыва на родительские собрания в школу проходила. Разъехались дети по всей стране. Остались мы с мужем одни....

Елизавета Михаиловна и Владимир Алексеевич Костровы вырастили и воспитали семерых детей: Михаила, Николая, Алексея, Галину, Александра, Петра, Владимира.

МИХАИЛ. После школы поступил в военное училище. Получив аттестат с правом выбора места службы, уехал в Австрию. 3 года служил за границей, помогая оттуда родите­лям: деньги присылал, привозил одежду братьям. Затем год служил в Хабаровске. Демобилизовавшись, переехал в Ленинград, где работал на заводе имени Ефремова (производственное объединение "Электросила") заместителем директора по гражданской обороне.

Храм во имя Новомучеников Российских

НИКОЛАЙ. После школы учился в училище механиза­ции в Костроме. Затем служил четыре года на Балтийском фло­те. После армии поступил в Уральский политехнический институт в Свердловске. Создал там семью. Работал главным меха­ником в тресте "Уралстальконструкция" в Екатеринбурге.

АЛЕКСЕЙ. Школу закончил с серебряной медалью, Учился в Пермском политехническом институте, получая сна­чала повышенную, затем – Ленинскую стипендии. Окончил институт с отличием. Защитил кандидатскую, а потом – док­торскую диссертации. Работает во Владимирском государ­ственном техническом университете заведующим кафедрой информатики и вычислительной техники. Действительный член международной Академии информации.

ГАЛИНА. После окончания Костромского педагоги­ческого института три года преподавала в школе. Затем уеха­ла в Тверь, где работала в вычислительном центре на камволь­ном комбинате.

АЛЕКСАНДР. Окончил Костромской педагогический институт. Работал учителем физики сначала в Парфеньевской, затем в Матвеевской средних школах.

ПЁТР. Окончил Пермский политехнический институт. Работал в Перми коммерческим директором акционерного общества "Диалог-Пермь".

ВЛАДИМИР. Окончил Пермский политехнический институт. Работает коммерческим директором техничес­кой фирмы.

Елизавета Михайловна проживала до своей кончины (в 2007 г.) в Матвееве, в семье своего сына Александра.

Из книги "Село Матвеево. История и люди села – в очерках", Кострома, 2010 год.