Теперь постараемся найти ответ на второй вопрос: что стало со старообрядцами при большевиках?
Старообрядцы, как и представители других вероисповеданий, подверглись жесточайшим репрессиям. Видя в них "контру" и пособников белогвардейцев, большевики ссылали их на "стройки века" целыми деревнями. После смерти архиепископа Мелетия (Расторгуева) в 1934 г. на свободе оставался лишь один престарелый епископ Савва Калужский (еще в 20-е гг. белокриницкая иерархия в России насчитывала около 20 епископов). На территории РСФСР в 30-е гг. были истреблены все поморские наставники. Были уничтожены все монастыри, учебные заведения и общественные организации староверов всех толков.
Сталинское примирение с религией, позволившее Московской патриархии и исламу восстановить основные институты, коснулось старообрядцев в минимальной степени: белокриницким старообрядцам было позволено иметь епископа в Москве на Рогожке и было зарегистрировано несколько десятков приходов по всей стране; Высший Старообрядческий Совет Литвы, сохранившийся до войны, стал неофициальным центром нескольких десятков зарегистрированных общин поморцев, который даже трижды в советское время проводил виленские соборы для поморцев СССР. Легальное существование остальных согласий было сведено уже к совершенному минимуму.
Мученическая судьба православных, мусульман, протестантов, католиков нашла своих исследователей – страдания и протест старообрядцев против большевистских гонений еще ждут своего историка. Активное участие их в крестьянских восстаниях, бегство в глухие края Сибири, сопротивление коллективизации – обо всём этом ещё слишком мало известно. Достоянием общественности до сих пор стали, строго говоря, лишь отдельные факты, хотя и они порой поражают воображение. Чего стоит хотя бы описанное А.Солженицыным уничтожение войсками МВД с применением авиации и артиллерии в начале 50-х гг. поселений беспоповцев в сибирской тайге или смерть в заключении часовенных, отказывавшихся брать пищу из рук тюремщиков – антихристовых слуг. Один из последних могикан этой несгибаемой породы людей – Агафья Лыкова, подлинный живой символ неистребимой тяги простых русских мужиков и баб к свободе и достоинству.
Репрессии против старообрядцев были свирепы, но они были не менее свирепы по отношению к представителям и других вероисповеданий. Почему же старообрядцы к концу 80-х гг. оказались слабее, чем, скажем, баптисты? Ведь у старообрядцев был трагический опыт трёхсотлетнего сопротивления репрессивному государственному аппарату, свободолюбивый и демократический дух, традиции самоорганизации и самоуправления.
Этому есть две причины.
Во-первых, старообрядчество во многом держится благодаря устоявшемуся традиционному быту. Именно в быту прививаются основные религиозные навыки, пение, любовь к чтению, совместная молитва. Быт воспитывает эстетические идеалы старообрядца: его любовь к иконе, красивому богослужению, своеобразному старообрядческому фольклору. Быт воспитывает моральные идеалы старообрядца – уважение к старшим, заботу о младших, взаимовыручку, честность.Быт – охранитель своеобразия старообрядцев благодаря системе норм в еде и одежде.
Во-вторых, религиозная жизнь старообрядцев не замыкалась в рамках семьи и храма, а распространялась на все сферы человеческой деятельности, особенно на трудовую и социальную. Высокий уровень социализации позволял создавать крепкие независимые социально-экономические структуры, крестьянские общины, предприятия, купеческие товарищества, которые объединялись в более крупные макроструктуры.
При всех режимах, преследовавших старообрядцев за их религиозные взгляды и религиозную практику, но не ставивших своей целью разрушение социальной структуры и быта, они успешно переносили дискриминацию и репрессии. Однако тотальное разрушение быта и социальных структур, проводившееся в течение 70 лет советской власти, роковым образом сказалось на старообрядчестве.
Уничтожение крупной буржуазии сразу же после революции, раскулачивание и расказачивание 20-х, коллективизация 30-х, борьба с частниками и укрупнение деревень губили древлеправославную веру больше, чем закрытие храмов и репрессии наставников.
К концу 80-х гг., когда гонения и ограничения религиозной жизни прекратились, старообрядчество напоминало разбитую вазу, осколки которой были разбросаны по всей России. Эти осколки представляли (да вообщем-то и сейчас представляют собой) несколько разнородных по своему характеру явлений.
Это и наиболее многочисленное "стариковское", малообразованное, в основном крестьянское старообрядчество. Оно, как правило, формально не организовано, хотя старики могут и регулярно собираться на молитву. Молодёжь в этой среде практически поголовно отошла от религиозной жизни, хотя часто и сохраняет своё старообрядческое самосознание – крестят детей по-старообрядчески, в последние годы начинают венчаться, принимают участие в праздниках. Однако реальная духовная жизнь этой молодёжи глубоко оторвана от старообрядческой традиции. Тем не менее, в местах компактного расселения старообрядчества – например, в некоторых районах Нижегородской, Челябинской, Пермской областей, Красноярского и Алтайского краёв, Коми, Тувинской, Хакасской и Алтайской республик, старообрядческое общественное мнение и влияние уже сейчас становится важным фактором местной жизни, с которым вынуждены считаться районные, поселковые, сельские администрации. От православного духовенства Нижегородской и Челябинской областей нам приходилось слышать, что попытки создать приходы Московской патриархии в традиционно старообрядческих районах вызывают активное противодействие общественности и местной власти, находящейся под её влиянием. Среди наиболее крепких в вере крестьян-старообрядцев в Сибири до сих пор можно встретить принципиальных антиэтатистов, отказывающихся от пенсий. Программа чубайсовской приватизации в своё время дала целым деревням возможность продемонстрировать свои принципы отказом от ваучеров.
Другая форма существования старообрядчества – это немногочисленные функционирующие с советских времён зарегистрированные старообрядческие центры. Прежде всего это общины Московского Рогожского и Нижегородского Бугровского кладбищ (белокриницкое согласие), а также Архиепископство Древлеправославной Старообрядческой Церкви в Новозыбкове. При всей деградации старообрядческой жизни эти центры сумели сохранить основы религиозного учения и старообрядческой культуры. Однако легальное советское существование оставило на мировоззрении многих, кто принадлежал этим центрам, неизгладимый след. Среди них можно было встретить добрых советских патриотов, не за страх, а за совесть лояльных советской власти, с уважением и завистью относящихся к более удачливой старшей сестре – Московской патриархии – и не видящих большой трагедии в фактическом уничтожении старообрядческого образа жизни. Сохранив внешнюю культурную старообрядческую оболочку, такие люди потеряли древлеправославную духовную идентичность.
Наиболее неожиданно, что всё советское время сумели сохраниться, хотя и очень немногочисленные, городские образованные старообрядческие кланы, которые поддерживали какие-то эпизодические связи со старообрядческими центрами, но фактически жили автономно, сохраняя в семейном кругу религиозную жизнь. Представители этих кланов сейчас начинают принимать участие в жизни старообрядческих церквей и являются одной из наиболее многообещающих точек роста.
Уже с конца 80-х гг. стал формироваться, хотя и малочисленный, но образованный и деятельный слой неофитов, по происхождению не принадлежащий к старообрядцам и пришедший к ним либо после разочарования в Русской православной церкви, либо вовсе из безрелигиозной среды.
Во всех этих случаях при всём их своеобразии старообрядчество принципиально отличается от дореволюционного – религия ушла из трудовой, социальной и очень часто (учитывая ориентации молодого поколения) – из семейной жизни. Она стала, как у православных, частным, приватным делом.
Перспективы возрождения старообрядчества ныне упираются, кроме общих для всех конфессий, в ряд сложнейших проблем, которые в любом случае не могут быть разрешены быстро: это и потребность воссоздания конфессиональных хозяйственных и социальных структур, это и неизбежность каким-то образом адаптировать психологически (и даже физически) тяжёлые требования, предъявляемые к быту, это и необходимость найти формы работы с молодёжью.
Особые трудности старообрядческих согласий этим не исчерпываются. В советское время православие и ислам сохранили базу для нынешнего роста – правильную организацию религиозной жизни, кадры духовенства, учебные заведения. Существовала хотя бы минимальная информированность населения о них.
С другой стороны, протестанты и католики, которые были разгромлены большевиками не в меньшей степени, чем старообрядцы, сейчас имеют значительную поддержку из-за рубежа, откуда получают не только материальную помощь, но и кадры, литературу, им предоставляется возможность учиться у единоверцев на Западе.
Ни того, ни другого источника у старообрядцев нет (такие примеры, как участие Правительства Москвы в реставрации храма Св. Николая у Белорусского вокзала, являются единичными). У старообрядцев нет того потенциала, который большевики позволили сохранить православным и мусульманам. Из-за границы им тоже никто не поможет. Естественно, им возрождать свою веру труднее, дело идёт гораздо медленее.
В связи с этим можно вспомнить спор между сергианами и тихоновцами в 20-ые – 30-ые годы. Сергиане говорили: главное – сохранить церковные структуры, потом при более благоприятных обстоятельствах возродимся. Антисергиане утверждали: главное – не пойти на союз с советской властью, потому что это будет полное извращение веры. Старообрядцы оказались в ситуации антисергиан: если какие-то формы их существования и были признаны властью, то это настолько мало, настолько слабо, что и говорить – то особенно не о чем. Но именно поэтому у старообрядцев нет тяжкого балласта комунно – христианской симфонии: коррупции, навязанных КГБ порочных епископов и священников, позорной традиции сервилизма и хоронячества. Старообрядцам возрождать свою веру неизмеримо труднее, но их возрождение здоровее. Их судьба близка к тому пути, к которому призывали принципиальные противники симфонии православия и коммунизма – соловецкие исповедники.
Первые ростки возрождения старообрядчества уже заметны. Как это происходит? Пожалуй самый типичный путь – появление сравнительно молодого интеллигентного старообрядца в престарелой, тихо умирающей общине. Вспомнив о своих корнях, он бросает работу и становится священником, наставником или старостой. В качестве примера можно привести белокриницкую общину в Казани, которую возглавил авиационный инженер Геннадий Четвергов и в Саратове, настоятелем которой стал художник Георгий Гилёв, или поморскую в Сыктывкаре наставником которой стал банковский служащий Иван Сокерин.
Такие молодые энергичные люди довольно скоро прерывают процесс медленного затухания своих общин, в течении нескольких лет восстанавливают или строят храм (причём, как правило, без финансовой поддержки государства – собирают деньги среди старообрядцев или бизнесменов, вспомнивших о своём старообрядческом происхождении). В отличие от малограмотных стариков-священников, они привлекают в общину людей среднего и молодого возраста – вначале из старообрядческих семей, затем появляются неофиты, не имеющие старообрядческих корней. Прекрасно понимая, что без молодого поколения у старообрядцев будущего нет, они в первые же годы создают детские воскресные школы, начинают работать с дошкольниками.
Весьма знаменательно, что среди людей среднего и молодого возраста, приходящих в старообрядческие общины, велика доля людей с высшим образованием, часто они даже преобладают. Один из руководителей поморского согласия Алексей Хвальковский сказал нам при личной встрече: "Долгие годы наставниками становились почти исключительно малообразованные старики, а последнее время, почти все новые наставники – молодые интеллигенты". И это объяснимо. Старообрядчество долгие годы сохранялось по традиции в полупатриархальной среде в сёлах и небольших городах. Сейчас весь патрирхальный потенциал в нашей стране практически выработан: сельская и рабочая молодёжь оторвалась от старообрядческой традиции. Увидеть её красоту, найти в ней истину скорее может человек с хорошим образованием, определённым культурным и интеллектуальным кругозором: чтобы вновь войти в старообрядчество, слишком многому надо учиться и слишком многое осмысливать.
Что же оказывается актуальным для современного человека в старообрядческой традиции, что вновь к ней притягивает?
Ответим на этот вопрос устами молодого белокриницкого священника Геннадия Четвергова: "Вы, никониане, скорее всего не знаете, что одна из главных добродетелей – достоинство христианина. Наша Церковь – церковь достоинства. В её основе принцип: не гнуться перед своими слабостями, перед обстоятельствами, перед властью, перед господствующими мнениями. Да, наша служба долгая и посты суровы, мы не привыкли либезить перед властью, мы отказываемся признавать нынешнюю подленькую мораль. Наша вера – для духовно крепких, мужественных людей. Они к нам и идут, а слабым и распущенным – скатертью дорожка в господствующую церковь". Отец Геннадий несколько романтизировал ситуацию в старообрядчестве и принизил – в православии, но его слова искренни; очевидно, что, по крайней мере для некоторых, они объясняют причину возврата к древлеправославию.
При всей кажущейся архаичности старообрядчества в его духовных ценностях и присущих ему идеологемах есть вещи, способные привлечь наших современников. "Мужественность", о которой говорил отец Геннадий, моральная стойкость – лишь одна из них. Актуально выглядит и старообрядческий патриотизм с присущей ему щемящей любовью к русской духовности, истории, культуре и, одновременно, презрением к власти и российским властным традициям.
И то, и другое иногда приобретает даже гротескные формы. Полуграмотный белокриницкий старик-священник в таёжном сибирском городке доказывал одному из нас в личном разговоре духовное присутствие антихриста тем фактом, что "Исторический музей антихристовым слугой Лужковым уже 25 лет закрыт – вот у людей даже возможности нет толком о Святой Руси-матушке узнать. Лужков этот никонианам храмы строит и деньги даёт, а людям правду узнать неоткуда. Никониане же, как у них положено властям служить, сейчас не Исусу Христу, а Лужкову молятся".
Никакой официальной положительной политической идеологии у старообрядцев нет, однако после бесед с ними основное направление её очерчивается достаточно определённо. Прежде всего, это стойкий антикоммунизм. Однажды нам пришлось слышать спор двух старообрядцев о том, что такое членство в КПСС – ересь или смертный грех. Сошлись на том, что – и то, и другое. Как сказал отец Геннадий Четвергов, "что-что, а память у старообрядцев хорошая, и душегубство коммунистическое мы не забудем". Разговор был перед вторым туром выборов, митрополит Алимпий только что разослал телеграмму, в которой призывал не голосовать за коммунистов. Отец Геннадий выразил по этому поводу лёгкое недоумение: "Не представляю, чтобы кто-нибудь из моих прихожан и без телеграмм стал за них голосовать".
От потомственных старообрядцев часто можно услышать, как они с гордостью утверждают, что "в моём роду за все семьдесят лет советской власти членов КПСС не было". Согласно социологическим исследованиям электорального поведения населения Нижегородской области в 2000 году, старообрядцы голосовали за коммунистов в 2 раза реже, чем все остальные жители области (8). В то же время выражения почтения к нынешней власти от них тоже редко услышишь. Типичное мнение: "Как для прошлых, так и для нынешних начальников люди ничего не значат". Впрочем, они никогда от власти ничего хорошего не ждали.
Традиционная демократическая система отношений в старообрядчестве, возрождающаяся привычка к самоорганизации, опоре на собственные силы часто приводят к нестандартным решениям и постепенно начинают приносить свои плоды.
В одном областном сибирском центре староста старообрядческой общины (кстати сказать, кандидат наук), получив квартиру в центре города, разобрал принадлежавший ему по наследству дом, и община на свои средства постоила на его земле без всяких согласований церковь. Когда мы выразили опасения, что власти могут счесть такое поведение противозаконным, староста возразил: "Моя земля, какой хочу себе дом строить, такой и строю – хоть с куполом, хоть с крестом на куполе. Кого хочу, того к себе и зову – разве человек не может утром в воскресенье или в субботу вечером человек триста в гости позвать? Где такой закон? У нас в городе ксендз землю для костёла два года согласовывает – всё кадровые (кадровый – распространённое среди сибирских старообрядцев презрительное прозвище для всех представителей власти, от президента до паспортистки – авт.) его мотают, со мной этот номер не пройдёт".
По материалам источников: Староверы в Самаре
