Приморский север Европейской России – бывшая область Великого Новгорода, не знавшая крепостного права, – хранил дух Новгородской вольности и даже некоторой застарелой неприязни к московской власти. Его жители – самостоятельные, трудолюбивые и выносливые (другие там бы не выжили) – привыкли во всех отношениях меньше зависеть от Москвы, чем обитатели средней России, и были этим похожи на казаков и сибиряков.
По всей России проводниками реформы богослужения было, естественно, покорное Москве (и, отчасти, присланное из Москвы) духовенство, но именно на Севере (как в Сибири, но не в казачестве) всегда было очень мало священников (даже в монастырях) и церквей, и народ привык обходиться без них. Зато обходясь без священников и церковной службы, северный народ больше молился и читал дома и в многочисленных часовнях, в том числе и готовясь (по особому чину) к причастию, и причащаясь запасными дарами. Миряне, в среднем и в общем, были, поэтому, на Севере грамотнее и начитаннее, чем где-либо в России, лучше знали богослужебные книги, чаще ими пользовались и болезненнее восприняли их перемену; то же можно утверждать и о местном иночестве, происходящем, естественно, из местного же простонародья, как, например, инок Епифаний. К тому же изъять из родной среды непокорного священника или монаха (связанного, как правило, с местным населением узами родства) и заменить его на присланного из Москвы его послушного коллегу было на русском Севере (как в Сибири, и как, и даже еще более, в казачестве) очень нелегко, почти невозможно. Да и московские коллеги, естественно, не всегда оказывались настолько послушными, чтобы ехать в край лютых морозов зимой, лютых комаров летом и враждебного, почти сплошь старообрядческого населения, от которого нельзя было ожидать больших доходов, но можно было – больших непрятностей. Эти ожидания сбывались, поэтому не всегда им хватало терпения и послушания надолго здесь задерживаться. Здесь неизбежно должен был возникнуть (и затем притягивать беглецов из центральной России, тем усиливаясь) очаг сопротивления "Никоновым" реформам; так и случилось.
Духовным (и, отчасти, экономическим) центром всего русского Севера был Соловецкий монастырь. "В октябре 1657 г. в монастырь были присланы исправленные новоизданные служебники "3-х выходов" (М., 1655, 1656 и 1657 гг.) в количестве 15 экз. <...> со строгим предписанием от патриарха использовать эти служебники для церковной службы вместо старых". 8.6.1658 (еще до ухода Никона с патриаршества) собор иноков Соловецкого монастыря во главе с архим. (этот сан настоятель монастыря – ранее игумен – имел с 1651 г. по желанию митр. Новгородского Никона) Ильей (+1659) единогласно (но не единодушно, так как некоторые участники собора подписали его постановления неохотно, под давлением) постановил не принимать новых книг. ("Шесть монахов <имена> отправили челобитную патриарху Никону на архимандрита Илью, якобы заставившего их отказаться от новых книг под угрозой смерти").
Указ об изъятии старых книг и обязательном пользовании новыми, и сами новые книги, были посланы не только в Соловецкий, но во все русские монастыри и епархии (для выполнения в каждом приходе). Он не мог, конечно, быть выполнен (для чего требовалось напечатать очень много экземпляров книг) быстро, но выполнялся по мере напечатания. Соловецкий монастырь, был, вероятно, в числе первых получателей этого указа и новых богослужебных книг.
Очень долго Москва не реагировала на неповиновение знаменитой обители; это позволило монастырю развернуть по всему Северу (для которого он был величайшей святыней и непререкаемым авторитетом) пропаганду против книжных и обрядовых "исправлений". Преемник Ильи архим. Варфоломей был поставлен в настоятели в Москве в 1660 г. без заминки и без требований принять новые книги. В том же году "в монастырь приехал "на покой" бывший архимандрит Саввина-Сторожевского монастыря Никанор". На собор 1666 г. архим. Варфоломей привез от своих монахов челобитную (сам он осторожно ее не подписал) против новых книг, что уже было вызовом Москве. Этот вызов, а также очевидная бесперспективность и опасность для царской политики дальнейшего замалчивания поведения монастыря – культурной и экономической столицы русского Севера – заставили царя и собор принять меры к ликвидации неповиновения. Некоторые монахи были вызваны в Москву для допроса, в том числе составитель первой соловецкой челобитной Герасим Фирсов; он был "сослан оттуда в Волоколамский монастырь".
В Соловки осенью 1666 г. был прислан следователь – архим. Ярославского Спасского монастыря Сергий – с приказом отлучить от Церкви непокорных и пригрозить им жестокими царскими наказаниями. После диспута Сергия против архим. Никанора и монастырского казначея и головщика Геронтия, монастырский собор постановил, что Никанор и Геронтий победили, доказав правоту старых обрядов и текстов и обличив неправоту новых книг, и отказался принять Сергия, а на угрозы ответил новой челобитной; в ней говорилось, что монахи, если их вынудят, оставят монастырь и уйдут в пустыню, но не покорятся. Требование Сергия и новгородского митр. Питирима (будущего патриарха) выдать сыскной комиссии старые книги из монастырского книгохранилища монахи выполнить тоже отказались, эти книги Сергию не показали и даже не назвали. Отказались и предоставить Сергию полный список насельников. "Так же безрезультатно завершилось расследование другим царским посланником – стольником А.С.Хитрово".
В 1667 г. в Москве для Соловецкого монастыря был поставлен архим. Иосиф и послан в Соловки; его, как и Варфоломея, не приняли, а привезенные архимандритами 39 бочек вина и 15 бочек пива с медом "были вылиты в озеро". Монахи послали в Москву новую челобитную, в которой было написано: "Не присылай, государь, напрасно к нам учителей, а лучше, если изволишь книги менять, пришли на нас свой меч, чтобы переселиться нам на вечное житие". Предвидели ли и предчувствовали ли авторы этой челобитной, что скоро их просьба будет выполнена и перевыполнена? В сентябре 1667 г. казначей Геронтий составил пространную челобитную, которая изложила все причины протеста против реформ и стала манифестом родившегося старообрядчества. В ней утверждалось, что близится кончина мира, христиане повсюду все более отступают от истинной веры, главные отступники – греки, идти за ними нельзя, именно это делают русские царь и епископат (подробно исчислены новшества), лучше умереть, чем присоединиться к идущим по Антихристову пути. Монастырский собор одобрил челобитную, а "новоисправленные книги <монахи> похулили и пометали в море". Отвезшие в Москву эту челобитную (как и все остальные неугодные царю послания соловецкой братии) монахи попали (к чему они, вероятно, готовились заранее) там в тюрьму.
Началась изоляция монастыря; все его береговые вотчины были заняты царскими войсками; духовная оппозиция монахов патриарху и правительству переросла в бунт. Его главарями стали: архим. Никанор, казначей Геронтий, келарь Азарий и служка Фаддей Бородин.
О архим. Никаноре нужно сказать хотя бы несколько слов. В прошлом он – соловецкий постриженик, монах и (в 1644-1653 гг.) книгохранитель, которого соловчане, послав его в Москву, безуспешно просили себе в настоятели в 1653 г., вместо чего он неожиданно для них и для себя был назначен на почетную и влиятельную должность архимандрита подмосковного Саввина-Сторожевского монастыря. В 1666 г. соловчане еще дважды просили его в настоятели. "Протопоп Аввакум, <священноинок> Григорий Неронов и другие бывшие "боголюбцы" в 1664 г. рекомендовали <его> царю в качестве одного из кандидатов на патриаршую кафедру. <...Он> был человеком, хорошо известным царю Алексею Михайловичу, неоднократно приезжавшему в монастырь Саввы-Сторожевского на богомолье. Царю иногда случалось говеть в монастыре, и он имел здесь духовником своим архимандрита Никанора. Архимандриту Никанору принадлежит, как известно, главенствующая роль в соловецком восстании, особенно на последнем его этапе, начиная с 1674 г., когда после высылки из монастыря казначея Геронтия он фактически возглавил вооруженную борьбу соловецких монахов".
В 1668 г. началась осада монастыря и тянулась 7 лет; сменилось трое царских воевод. В монастыре было собрано очень много продовольствия, имелось 90 пушек, 900 пудов пороха, достаточное количество ядер; монахи и помогавшие им поморы могли проникать за кольцо осады и пополнять запасы зерна и свежей рыбы; мощные стены монастыря без трудно-поправимых повреждений выдерживали обстрелы. Тысячи богомольцев, ежегодно идущих в монастырь по обычному на Севере обету, поражались невиданному и неслыханному делу: царские войска обстреливали святыню – удел прпп. Зосимы и Савватия, хранителей русского Севера, стреляли прямо по иконам на фасадах соборов и пытались заморить монахов голодом! Монахи не брали в руки оружия, но несколько сот засевших с ними в монастыре мирян, не согласных менять "веру святых Зосимы и Савватия" на "Никонову", в том числе пробравшиеся сквозь кольцо осады поморы и избежавшие казни и пробиравшиеся до монастыря начиная с осени 1671 г. Разинские казаки, оборонялись вполне профессионально; московские войска несли потери. В 1672 г. царским войском были "уничтожены огнем все монастырские постройки, скот был перебит". Весть о твердости исповедников старой, истинной веры, Божией помощи им и их твердыне, и жестокости и безумии новых, еретических властей разносилась по всему Северу. "Среди осаждавших монастырь стрельцов начались волнения. Уже в июне 1673 г. двинские стрельцы в количестве 100 человек отказались стрелять по восставшим – их заменили другими".
В связи с этим отмечу замечательную подробность: участник и самовидец событий – соловецкий иеродьякон Игнатий – писал, "что рать, осаждавшая обитель состояла из "немцев и поляков, истинных латынцев". Войско воеводы Ивана Мещеринова <...> в <...> 1674-1676 <гг.>, действительно находилось под командованием иностранных офицеров, "новокрещеных иноземцев" рейтарского строя, присланных Иноземным приказом из Москвы. <...> При этом правительство, видимо, учитывало большую надежность "новокрещеных иноземцев" при выполнении столь деликатной службы как осада мятежного монастыря".
Иноческий собор 28.12.1673 постановил не молиться за царя; несогласные с этим монахи, в том числе Геронтий, были высланы из монастыря. (Геронтий, продолжая молиться за государя, не изменил старым книгам, и был за это воеводой Мещериновым окован и заключен в тюрьму. Дальнейшая его судьба неизвестна; вероятно, умер в тюрьме). Решение собора 28.12.1673 не могло не стать и стало сигналом для решительных действий властей. Мещеринов получил приказ "искоренить мятеж"; в монастыре в это время началась цинга, надежда на "вразумление" царя таяла, уменьшилось количество защитников.
Однако штурм 23.12.1675, несмотря на руководство офицеров-иноземцев, был отбит. Нашелся изменник – старец Феоктист – и указал воеводе тайный ход в монастырь. Царское войско проникло в монастырь ночью под 22.1.1676. Самыми свирепыми пытками были замучены монахи, в том числе архим. Никанор, и миряне, всего от 300 до 500 человек или больше 500; 14 иноков бежали и, окруженные ореолом страстотерпчества, разнесли страшную весть по сотням северных сел, острогов и скитов. Тела и части тел мучеников лежали неубранными полгода, и затем были по приказу из Москвы зарыты без всякого богослужения. "На зверских казнях соловецких сидельцев настоял" патр. Иоаким. Участники бунта, сочтенные менее виновными, были, после телесного наказания, отвезены в том же году в Пустозерск. Там для них не нашлось земляных тюрем, и их куда-то увезли. Монастырь был разграблен стрельцами и лично Мещериновым, попавшим за это под следствие; "в его ладье были обнаружены 2312 руб. и множество ценностей, украденных из монастырской казны". Он пытался вывезти из разграбленного монастыря 205 книг, из которых, вероятно, "лишь 48 были его личной собственностью. <...> Он пробыл в остроге до 1680 г.". Затем монастырь был заселен присланными из русских монастырей монахами, служившими по новым книгам. "Первым архимандритом после подавления восстания был Макарий. <...Ему> предписывалось жестоко расправляться со всеми проявлениями раскола среди приверженцев старой веры, "распрашивая со всяким истязанием, сажать в земляные тюрьмы и, разыскав о них допряма, писать к святейшему патриарху".
Во время осады в монастыре продолжалась литературно-полемическая деятельность, и антиниконовские сочинения осажденных монахов (архим. Никанора и казначея Геронтия), "попадая в Москву и другие города в центре страны <...>, оформлялись их почитателями в виде "книг" и затем распространялись в народе". В их распоряжении была монастырская библиотека, насчитывавшая, по описи 1676 г., "призванной предотвратить начавшееся разграбление монастыря, <...> 948 рукописей и 530 печатных книг". До "начавшегося разграбления" она, вероятно, была больше.
Количество замученных не должно удивлять; ведь в монастыре заперлись и бежавшие от царских войск монахи, послушники и обетные работники из его береговых и островных скитов. В начале осады запершихся было значительно больше, но трудностей с пропитанием не возникло. За 7 лет часть осажденных погибла от ран, часть (в том числе монахов), не желая участвовать в вооруженном бунте, перебежала в царский лагерь, (часть из них по-прежнему, однако, не соглашаясь молиться по новым книгам), часть (как Геронтий) была выслана, часть бежала с островов и скиталась в лесах.
Не должно удивлять и то, что замученных не погребали с хотя бы минимизированной церемонией; причиной "было решение властей не хоронить старообрядцев в освященной земле, приравнять их к еретикам и самоубийцам. <...Поэтому же и> тело боярыни Морозовой в рогоже и без отпевания зарыли внутри стен Боровского острога". Зная о такой ожидающей его тело посмертной участи, Аввакум, не для красного словца и не преувеличивая, писал: "Аз же, принуждением вашим, не сподоблюся савана и гроба, но наги кости мои псами и птицами небесными растерзаны будут и по земле влачимы". Это и осуществилось в точности.
До XX в. включительно любимым чтением старообрядцев была составленная в начале XVIII в. Семеном Денисовым "Повесть об отцех и страдальцех Соловецких", переписывавшаяся тысячекратно, и в XX в. неоднократно напечатанная и опубликованная (есть и иллюстрированные рукописи и печатные издания). 29.1.1676 умер царь Алексей Михайлович; старообрядческое предание, восходящее к нижецитируемому повествованию дьякона Федора о взятии монастыря и вошедшее в "Повесть", рассказывает, что перед смертью он раскаялся в своих жестокостях, и распорядился снять осаду с Соловецкой обители, но было уже поздно. Одна из иллюстраций "Повести" изображает двух конных гонцов, мчащихся галопом навстречу друг другу: один с царским приказом воеводе отступить от монастыря, другой с известием о его взятии царским войском. Другая иллюстрация изображает повешенных на крюки за ребра побежденных, и псов, поедающих непогребенные тела и отрубленные части тел монахов.
Прекрасно осведомленный о всех московских делах духовный сын прот. Аввакума писал своему духовному отцу в "Возвещении" (см. с. 124): "После умертвия того царева вскоре приезжал гонец от Соловков, с победою лист привез к царскому лицу: "Счастием, де, твоим пособил Бог: монастырь взяли и всех под мечь подклонили. Человек за пять сот порубили, а десятков шесть повесили, все иноков...". <"Повесили" не как вешают обычно приговоренного к смертной казни – за шею – , что ведет к быстрой смерти от удушья, а головой вниз или на крюке под ребро. > Автора, как, по-видимому, и других современников, поразило еще одно совпадение в датах: Соловецкий монастырь был взят <...> 22 января, а на другой день – 23 января – царь внезапно заболел" и через неделю умер нехорошей смертью.
Вот что писал о смерти царя и разгроме Соловецкого монастыря дьякон Федор: "Наш московский царь Алексей Михайлович, прельщенный от Никона – еретика и отступника, при смерти своей понял неправду свою и законопреступление свое и отпадение от правыя веры отеческий, и вопияше великим гласом, моляся новым преподобномученикам соловецким: "О, господне мои, послушайте мя и ослабите мя, поне мало да покаюся!" Предстоящий же ту и седящии вопросиша его, глаголюще со ужасом: "Кому ты, царь-государь, молишся прилежно и умильно?" Он же сказа им, яко "приходят ко мне старцы Соловецкаго монастыря и растирают вся кости моя и составы тела моего пилами намелко, и не быти мне живу от них. Пошлите гонца скоро и велите войску отступити от монастыря их". Боляре же послаша гонца скораго по повелению цареву. Но в то время самыя болезни его взят бысть монастырь и разорен, и братия вся, иноцы и белцы, побиены быша и разными муками и необычными замучены, и Никанор преподобный, архимандрит и многолетний старец, иже и отец <то есть духовный> бе ему, царю Алексею, и той замучен ту разными муками во едином часе от стрелецкаго головы Ивана Мещерскаго <...>, сатанина угодника. И гонца он послал своего к царю на радости, чая себе великия почести, еже взял монастырь и пригубил всех живущих в нем. Гонцы же оба на пути сретостася и сказаста друг другу, чего ради послана, и без пользы возвратишася скоро во своя. Царь же по том скоро скончася недобре. И по смерти его той же час гной злосмрадный изыде из него всеми телесными чувствы, и затыкаю-ще хлопчатою бумагою, и едва возмогоша погребсти его в землю". Приблизительно так же описали смерть царя и автор "Возвещения" и прот. Аввакум. "Необычные" муки – это повешение за ребро или вниз головой и замораживание во льду. Ошибся дьякон Федор, вероятно, только сказав, что "гонцы без пользы вернулись во своя". Фактически, конечно, гонец Мещеринова продолжил свой путь и прибыл в Москву вскоре после смерти царя, как сказано в "Возвещении".
Литература:
Богданов А.П. Перо и крест. М. 1990
Бубнов Н.Ю. Старообрядческая книга в России во второй половине XVII века. СПб 1995
Карташев А.В. Очерки по истории русской Церкви. М. 1993. Т. 2
Кукушкина М.В. Монастырские библиотеки Русского Севера. Л. 1977
Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3. СПб 1992-1998.
Источник: А.В. Крамер "Раскол русской Церкви в середине XVII века", Санкт-Петербург, "Алетейя", 2011
По материалам источников: Самарское староверие
